Чтение онлайн

— Ручаюсь, — сказал Нгуен, — еще два компресса, и муж будет в полном порядке. Нет ли у вас чая «Дар богини Куанэм»?..[11] Он прекрасно тонизирует организм… Есть? Вот и отлично. Оставьте-ка на минуту супруга и повелителя, никуда он не денется… Заварите лучше чай и несите сюда банку сгущенного молока.

— Погодите! Я пришью вам пуговицы к пиджаку… Так, одна уже готова…

— Хорошо еще, он успел за меня ухватиться. Костей бы небось не собрал… Не волнуйтесь. Сидите спокойно и наблюдайте за своим благоверным: увидите, какая глупейшая физиономия у проспавшегося алкоголика.

Чайник закипал. Над спиртовкой послышались долгие размеренные вздохи. На улице заскрежетали колеса мусоровозов…

Хоанг приподнялся и сел, бессмысленно озираясь вокруг и потирая лоб. Он пожевал воздух, потом высунул бледный язык и судорожно облизал губы.

Первое желание любого протрезвевшего человека — немедленно определиться во времени и в пространстве: «Где я? Кто это рядом?.. Который час?..»

Хоанг, по всему судя, тщетно напрягал память; потом, с трудом повернув голову, так, что казалось, шея его заскрипит от натуги, огляделся.

В ногах у него, прикорнув на свернутом валиком одеяле, дремала Лыу. Нгуен сидел, склонясь над маленьким столиком, стоявшим у самой стены, и торопливо водил пером по бумаге.

Хоанг спустил ноги на пол и, с трудом сгибая колени, двинулся к другу. Ощутив чье-то дыхание на своем затылке, Нгуен поднял голову. При виде Хоанга он нисколько не удивился, ибо с минуты на минуту ждал его пробуждения. Они посмотрели друг на друга.

— Что, встал?

— Чем это ты занят?

— Да вот дописываю письма, задержался с ответом. Дай-ка я зажгу новую свечку. Видишь, сразу стало светлее. А то ты еще, чего доброго, перевернешь чайник да обваришь кого-нибудь внизу, на первом этаже. Тебя жажда мучит?

— Я жутко надрался… Что, уже пятый час?

С красноватым светом свечей слилось голубое сиянье спиртовки. Кипяток забурлил громче и веселее прежнего. Свет и шум разбудили Лыу, она открыла глаза и стала приглаживать упавшие на лоб волосы.

Все трое собрались вокруг белого фаянсового чайника, окутанного клубами пара. Нгуен, по натуре обстоятельный и неторопливый, встал, аккуратно сложил и спрятал в карман свои письма.

Чай был горячий, крепко заваренный. И больше всех наслаждался им, не скупясь на похвалы, протрезвевший Хоанг. Его одолела жажда. Он пил и все не мог напиться. Старомодный поэт сравнил бы его наверняка с иссохшею нивой, над которой пролился долгожданный дождь.

Вскоре чай стал жидким и остыл. Проскользнул холодок и в беседе, завязавшейся было за чаем. Радужное настроение Хоанга испарилось. Он застыл неподвижно, словно бонза, предавшийся самосозерцанью. Весь облик его и печальные чувствованья так и просились на страницы душещипательного романа.

Лыу — у нее совсем слипались глаза от усталости — запросилась спать. Хоанг кивнул головой в знак согласия. Она встала и направилась в спальню.

— Правильно, мадам, ступайте почивать, — сказал Нгуен, затягивая замысловатый узел на ботинке.

— А вы, Нгуен, собираетесь спать в своих модных башмаках?

— Нет, мадам, не угадали. Уже рассветает. В шесть ноль-ноль отходит мой поезд. Я отбываю в Лангшон, честь имею кланяться.

Лыу застегнула ворот платья и обернулась:

— У вас остались деньги на поездку?

— А вы уж решили, что Нгуен в одну ночь спустил весь капитал?.. Нет, мадам, я еще сказочно богат — наберу без малого два донга серебром — как раз на билет!

— Но ведь одними билетами сыт не будешь. Да и знаю я вас, привереду, не станете вы есть картон. Оставайтесь-ка лучше с нами и укладывайтесь спать. Завтра раздобудем денег, тогда и поезжайте. Чего себя зря мучить? Добро бы еще вас ждали великие дела.

— Нет уж, нет, вы меня не удерживайте. У меня, мадам, душа горит. Желаю вдохнуть ветер дальних дорог, Я мог бы остаться и до завтра и до послезавтра. Но я уезжаю! А деньги… к чему они? Хватило бы на билет в один конец.

Хоанг и не собирался перечить другу. Он глянул на циферблат будильника, равнодушно отстукивавшего секунды. И тотчас, как по заказу, часы залились звонкой трелью.

— Ну, позвенели и хватит, — сказал Нгуен. — Кого вы будите? Здесь вроде никто и не спит.

Хоанг нажал кнопку, и звонок замолчал.

— Ровно пять, минута в минуту! — объявил он и, после паузы, спросил: — Мне надо знать заранее, когда ты вернешься? Через неделю ты мне понадобишься по делу. Речь идет о заработках. Нет, сегодня я ничего не могу объяснить тебе. Так когда тебя ждать?

— Небось извести меня решил?.. Человек еще не уехал, а его уже допрашивают, когда он вернется.

— Ладно, ладно. Поезжай. Все будет в порядке. Я что-нибудь сам придумаю.

Нгуен укладывает в распахнутый кожаный портфель свой «багаж». Он сложил тщательнейшим образом пять или шесть носовых платков, потом метнул в разинутую пасть портфеля несколько пар носков и трусы.

Хоанг, сидя у стенки, наблюдал за сборами. Его стали обуревать сомнения: «А может, надо удержать Нгуена? Но чем соблазнить его в Ханое? Нет, ничего не выйдет»… Он чувствовал, что с отъездом друга теряет нечто очень важное…

Чтобы хоть как-то рассеять наплывавшую на него тоску, Хоанг решил заняться делом (правда, совершенно бесполезным!). Он открыл самый дальний ящик шкафа и извлек оттуда толстую тетрадь в красной обложке. Тетрадь оказалась исписанной более чем наполовину. Страницы ее были испещрены мелким торопливым почерком, исчерканы, изобиловали сокращениями и вставками. Кое-где попадались стенографические записи. Вдоль и поперек, как на старинных магических листках, пестрели чернила — зеленые, фиолетовые, черные, красные. Судя по всему, тетрадь заполнялась от случая к случаю: дома за удобным столом, на улице, в кафе — словом, повсюду, где автору приходили в голову важные, достойные увековечения мысли.

Посередине красной обложки, блестящей, как полированный рог, было размашисто выведено: «Тетрадь седьмая», а сверху вилось затейливой вязью имя владельца: «Хоанг». Тетрадь эту он никому не показывал. Он был скрытен, как поэт, прячущий наброски стихов, исправляя и шлифуя которые позже создаст лаконичные, звучащие как музыка строки. Но здесь стихами и не пахло. Это были краткие, мимолетные заметки — стремительные, словно удар ножа, беглые зарисовки, из которых потом должна была сложиться большая многокрасочная картина. Даже Нгуен и Лыу не имели доступа к красной тетради. Хоанг уселся возле свечи, воткнутой в горлышко зеленой бутылки, и стал что-то писать…

Ханой спал, и сон его был безмятежен.

Но земная цивилизация отнюдь не прервала свой бег, не впала в бесплодную спячку, если хоть один-единственный человек творил, напрягал разум и сердце! И человек этот был Хоанг… Он — о, глубина помыслов! о, возвышенность дерзаний! — запечатлевал в тетради неясные видения нынешней бурной ночи и свои ощущенья опьянения и похмелья. Лицо его казалось вдруг постаревшим. Сосредоточенный и угрюмый, он облекал в нетленное слово мимолетные мысли и образы, создавая свою диалектику духовного мира. Нелегкое дело — описать на бумаге то грубые, то неуловимо тонкие движения собственной души. Вот так, отмеряя по капле реактивы в свои пробирки и колбы, ученый улавливает малейшие изменения консистенции, запаха, цвета и ждет появления нового, рождающегося из прежних, вещества. И как достойное завершенье сегодняшней страницы дневника Хоанг написал: