Чтение онлайн

В любом случае, несмотря на видимость, деконструкция не есть ни анализ, ни критика, и перевод должен это учитывать. Это не анализ в особенности потому, что демонтаж какой-то структуры не является регрессией к простому элементу, некоему неразложимому истоку. Эти ценности, равно как и анализ, сами суть некие философемы, подлежащие деконструкции. Это также и не критика, в общепринятом или же кантовском смысле. Инстанция Krinein или Krisis'a (решения, выбора, суждения, распознавания) сама есть, как, впрочем, и весь аппарат трансцендентальной критики, одна из существенных «тем» или «объектов» деконструкции.

То же самое я сказал бы и о методе. Деконструкция не является каким-то методом и не может быть трансформирована в метод. Особенно тогда, когда в этом слове подчеркивается процедурное или техническое значение. Правда, в некоторых кругах <…> техническая и методологическая «метафора» <…> смогла соблазнить или сбить с толку кое-кого. Отсюда – та самая дискуссия, которая развилась в этих самых кругах: может ли деконструкция стать некоей методологией чтения и интерпретации? (55) <…>

Но недостаточно сказать, что деконструкция не сумела бы свестись к какой-то методологической инструментальности, набору транспонируемых правил и процедур. Недостаточно сказать, что каждое «событие» деконструкции остается единичным или, во всяком случае, как можно более близким к чему-то вроде идиомы или сигнатуры. Надлежало бы также уточнить, что деконструкция не есть даже некий акт или операция. И не только потому, что в ней налицо нечто от «пассивности» или «терпения» <…> Не только потому, что она не принадлежит к какому-то субъекту, индивидуальному или коллективному, который владел бы инициативой и применял бы ее к тому или иному объекту, теме, тексту и т. д. Деконструкция имеет место, это некое событие, которое не дожидается размышления, сознания или организации субъекта – ни даже современности. Это деконструируется. И это (ся) здесь – вовсе не нечто безличное, которое можно было бы противопоставить какой-то эгологической субъективности. Это в деконструкции (Литтре говорил: «деконструироваться… терять свою конструкцию»). И вся загадка заключается в этом «-ся» в «деконструироваться», которое не есть возвратность какого-то Я или сознания. <…>

Если деконструкция имеет место повсюду, где имеет место это, где налицо нечто (и это, таким образом, не ограничивается смыслом или текстом – в расхожем и книжном смысле этого последнего слова), остается помыслить, что же происходит сегодня, в нашем мире и нашей «современности», в тот момент, когда деконструкция становится неким мотивом, со своим словом, своими излюбленными темами, своей мобильной стратегией и т. д. Я не могу сформулировать какой-то простой ответ на этот вопрос. Все мои усилия – это усилия, направленные на то, чтобы разобраться с этим необъятным вопросом. Они суть его скромные симптомы, так же как и попытки интерпретации. Я не смею даже сказать, следуя одной хайдеггеровской схеме, что мы находимся в «эпохе» бытия-в-деконструкции, какого-то бытия-в-деконструкции, которое якобы одновременно проявляется и скрывается в других эпохах. Эта идея «эпохи» и в особенности идея сбора судьбы бытия, единства его назначения или отправления (Schicken, Geschik) никогда не может дать место для какой-то уверенности.

Если быть крайне схематичным, я бы сказал, что трудность определить и, стало быть, также и перевести слово «деконструкция» основывается на том, что все предикаты, все определяющие понятия <…> также деконструированы или де-конструируемы – прямо или косвенно и т. д. И это применимо для слова, самого единства слова «деконструкция», как и всякого слова вообще <…> Итак, лишь дискурс или, точнее, письмо может восполнить эту неспособность слова удовлетворить «мысли» <…> Вы знаете, что одной из главных целей того, что зовется в текстах «деконструкцией», как раз и является делимитация онтологики, и в первую очередь – этого третьего лица настоящего времени изъявительного наклонения: S est Р.

Слово «деконструкция», как и всякое другое, черпает свою значимость (56) лишь в своей записи в цепочку его возможных субститутов – того, что так спокойно называют «контекстом». Для меня, для того, что я пытался и все еще пытаюсь писать, оно представляло интерес лишь в известном контексте, в котором оно замещает и позволяет себя определять стольким другим словам, например «письмо», «след», «differance», «supplement», «гимен», «фармакон», «грань», «почин», «парергон» и т. д. По определению, этот лист не может быть закрытым, и я привел лишь слова – что недостаточно и только экономично. На деле, следовало бы привести какие-то предложения и цепочки предложений, в свою очередь определяющие в известных моих текстах эти слова.

Чем деконструкция не является? – да всем!

Что такое деконструкция? – да ничто!

Я не думаю, по всем этим причинам, что это – какое-то удачное слово… Оно, в первую очередь, не красиво. Оно, конечно, оказало некоторые услуги в некоей строго определенной ситуации. Чтобы узнать, что заставило включить данное слово в цепочку возможных субститутов, несмотря на его существенное несовершенство, следовало бы проанализировать и деконструировать такую «строго определенную ситуацию». Это трудно, и не здесь я это сделаю (57).

1. Чем вызвано обращение Ж. Дерриды к понятию «деконструкция»?

2. Как, по мнению ученого, деконструкция связана со структурализмом? И что в ней «антиструктуралистично»?

3. Почему деконструкция, по убеждению Ж. Дерриды, не может являться ни анализом, ни критикой, ни методом?

4. Как вы понимаете определение деконструкции, данное ученым: «Деконструкция – некое событие, которое не дожидается размышления <…> Это деконструируется, где «ся» не есть возвратность какого-то «я» или сознания»?

5. Прав ли Деррида, видя в деконструкции идею эпохи?

6. Что восполняет «неспособность слова удовлетворить мысль»?

<…> Большая часть книги, которую Вы держите в руках, была написана до того, как «деконструкция» стала яблоком раздора, и термин этот используется здесь в техническом, а не в полемическом смысле – что никоим образом не подразумевает его нейтральность или идеологическую невинность. Но я не вижу причин избавляться от него. Никакое другое слово не способно столь экономно представить невозможность позитивно или негативно оценить подразумеваемую им неизбежную оценку. Описывая тот же самый процесс чисто негативно, рассматривая вместе с Ницше деструкцию (Zertrummerung) концептуальных конструкций или вместе с Паскалем – разрушение (demolition) убеждения, которое само по себе уже было деструкцией, всегда что-то теряешь. Вполне осознанно я впервые воспринял термин «деконструкция», читая работы Жака Дерриды, а значит, этот термин ассоциируется с силой, порожденной изобретательной строгостью, на которую я нимало не притязаю, но которую я и не намерен отрицать (7). <…>

<…> Одна из самых потрясающих характеристик той литературной семиологии, которая практикуется сегодня во Франции, да и в любой другой стране, – это использование грамматических (в первую очередь синтаксических) структур одновременно с риторическими, причем не найти и намека на то, что как-либо осознается возможность несоответствия между ними. Анализируя литературные произведения, Барт, Женетт, Тодоров, Греймас и их ученики упрощают теории Якобсона и отступают от них, допуская, что грамматика и риторика функционируют в совершенном согласии, и переходя от грамматических структур к риторическим без затруднений или помех. В самом деле, поскольку исследование грамматических структур усовершенствовано современными теориями генеративной, трансформативной и дистрибьютивной грамматики, исследование тропов и фигур (а именно так, а не в производном смысле истолкования, красноречия или убеждения, используется в моей книге термин «риторика») становится простым расширением грамматических моделей, особым подмножеством множества синтаксических отношений. <…> Должна быть другая, дополнительная по отношению к первой, перспектива, в которой метафора, например, определялась бы не как подстановка, но как особого рода комбинация. Вдохновленный лингвистикой или, уже, синтаксическими исследованиями поиск приоткрыл эту возможность, но ее еще предстоит изучить. Тодоров, назвавший одну из своих книг «Грамматика Декамерона», справедливо оценивает свою работу и работу своих единомышленников как первые исследования в (13) области систематической грамматики литературных модусов, жанров, а также и литературных фигур. Можно показать, что самая проницательная, быть может, работа этой школы – проведенное Женеттом исследование модусов фигурального языка – представляет собой приспособление риторических трансформаций или комбинаций к синтаксическим, грамматическим образцам. <…>

Здесь вполне уместен будет вопрос о законности такого сведения фигуры к грамматике. Невозможно отрицать присутствие грамматических структур в литературном тексте, на уровне предложения или за его пределами, и непозволительно отказываться от их описания и классификации. Но не решен вопрос о том, возможно ли включить риторические фигуры в подобную таксономию и каким образом. При всем разнообразии форм его постановки… этот вопрос находится в самом центре споров, протекающих в современной поэтике. <…>