Теперь ты в армии
Шрифт:
— Так точно, — громко отвечаю я.
— Ну, продолжай, перечисляй.
Начинаю «перечислять»: — Обучен стрельбе, в том числе снайперской, рукопашному бою, управлению квадрокоптерами. Неоднократно участвовал в военных играх и сборах.
— В поле проверим, — легко соглашается комроты и делает шаг к моему соседу…
Тот так же, повышенным голосом представляется…
— Заканчиваем знакомство, — минут через двадцать ротный стал закругляться, поглядывая на часы. — Через три дня все вы, каждый из вас, будет готов задушить меня или грохнуть при первой же возможности. Я такое ваше желание не очень разделяю, но принимаю как реальный отклик организма на ежедневный раздражитель. Но другой возможности за эти короткие два месяца, что отведены на вашу подготовку к действиям в зоне локального пограничного конфликта, вылепить из этого сборища сухопутных аморфных амёб, которым вы сейчас являетесь, что-то более-менее боеспособное и умеющее не только стрелять в нужную сторону, но ещё иногда и попадать, у меня нет. Поэтому не будет у вас страшнее кошмара, чем я. И когда на дембеле вас будут спрашивать, какой сон вы бы предпочли ночью: «Кошмары на улице вязов» или «Тренаж от капитана Трегубенко», уверен: все как один выберут «вязы». Потому что Фредди Крюгер по сравнению со мной — это добрый поросёнок Наф-Наф.
— Но эти два месяца я сам буду подыхать, и сделаю максимум возможного, чтобы вы уже в зоне ОПК не сдохли из-за плохой подготовки или продали свою жизнь задорого, как настоящие морпехи. А вашу готовность к войне можно обеспечить за столь короткий срок только на пределе ваших сил, а ещё лучше — за пределами сил. Поэтому сейчас в столовую, на обед, а затем подготовка к выходу и тренаж в поле. Рота, направо! В колонну по одному на выход шагом марш! Быстро, быстро; в дверях не толчёмся! Одни шаг — и за дверью, не кружитесь около дверей, как балерины на сцене Большого театра. Аплодисментов не будет.
Колонна роты подходит к плацу, и я вижу, что построен весь полк, или сколько там в нём рот, играет музыка. Какое-то мероприятие будет? Наш ротный даёт команду: «Строевым шагом марш!». И мы пошли строевым. Ну как строевым? Некоторые не в ногу, некоторые не строевым… Трегубенко подал команду «Равнение на право» и мы, в моих глазах, сгорающих от стыда, старательным, но полууправляемым сбродом, прошли мимо трибуны, на которой стояли офицеры. Мы ещё не дошли до трибуны, когда над плацом из динамиков раздался голос: «Сегодня в часть прибыло молодое пополнение по спецнабору. Полк севастопольских морпехов рад вашему прибытию в гвардейскую часть». Матросы, стоящие на плацу, начали аплодировать.
На первое на обеде был борщ. Севший напротив меня невысокий улыбчивый матрос с короткой рыжей шевелюрой озадаченно искупал ложку в борще, порассматривал содержимое и ни к кому не обращаясь проговорил: — Вот же едрит-Мадрид-Макрон-макарон! Разве борщ бывает с гречкой? У них там, на кухне, что, на первое-второе рассчитаться не могут?
Сержант, сидевший с края за нашим столом и яростно наворачивавший «борщ», почти не отрываясь от процесса, негромко ответил: — Морпех должен есть всё! Траву, камни, улиток, ремень от автомата, подошвы берцев, и даже то, что дают на камбузе!
Прособирались мы больше часа. И когда вышли с территории части в направлении на полигон, удивились тому, что по обочине дороги лежали брёвна. Удивлялись, собственно не долго. В армии вообще удивление не бывает долгим — обычно оно сразу перерастает в недоумение: «ну ни хрена себе придумали!».
Последовала команда: «Стой! Разобрать брёвна по отделениям!». Каждое отделение, построившись в две колонны, взвалило на себя бревно и под бравый счёт сержанта двинулось вперёд.
Вечером, приползя с полигона, наша рота засыпала уже в столовой, слепо тыкая ложками в направлении рта. Я понял, почему нас отправили на «приём пищи», а не на «ужин»: мы реально превратились в пищеприёмники, равнодушно глотавшие всё, что находилось на тарелках. Днём я думал, что в кубрике, когда нас распустят перед сном, надо будет узнать о каких «Кошмарах вязов» вёл речь ротный. Но спросить не успел: сразу после ужина нас построили, каждый «якнул», откликнувшись на свою фамилию в списке. И через две минуты казарма дружно захрапела.
* Черномырдин В. С.: «Я же вижу по глазам, вас же тошнит, когда вы на меня смотрите».
Глава 6
Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.
Зарядка, завтрак, строевая, выход в поле на окапывание, штурм в «двойках» и «тройках», оборона. Рота больше всего любила «борьбу с беспилотниками»: так как реально мы их не сбивали, и вообще, настоящее оружие нам ещё не выдали, то нужно было как можно раньше услышать или увидеть и доложить. Чуть не половина, «слушая небо», засыпала на пятой минуте. Так и спали — открыв рты и задрав головы.
Капитан Трегубенко ругался, но ничего поделать не мог: усталость брала своё. Вот он — основной инстинкт у мужика: сон!
Воскресенье, как и заранее планировалось, началось с небывалой паники; армия она такая, в ней даже панику планируют: мы чистили обувь, дружно выстроились в очередь к утюгам. А некоторые под чуткими окриками сержантов тренировались выполнять «подход-отход» и повороты на месте. После завтрака суета продолжилась и завершилась лишь когда дневальный дал команду строиться.
На плац наша рота вышла, почти не опозорившись, разве что чуть-чуть: в ногу, и шагом, даже похожим на строевой; чтобы избежать дальнейших перестроений нас сразу выстроили в две шеренги лицом к полку. После выноса знамён и исполнения гимнов, командир полка подал команду: — Увольняемым в запас выйти из строя на десять шагов!
Когда ветераны отмаршировали, он подал следующую команду: — К церемонии передачи оружия приступить!
Увольняемые перешли через плац, выстроились в узкую чёрную линию напротив нас и так же, по команде, сняли оружие и шагнув вперёд, вложили в наши протянутые руки. Матрос, протянувший мне свой автомат негромко проговорил: — Это не просто автомат: это эстафета от тех, кто был до нас. Береги его. И автомат тогда тебя сбережёт. Удачи, братишка!
Смотрю на матроса, передающего мне оружие: несколько медалей, включая Георгиевский крест, два ордена Мужества, розовый шрам на щеке. Шепчу в ответ: — Удачи на гражданке!
Он улыбается и кивает.
Увольняющиеся выстраиваются перед знаменем полка, и по очереди, припав на колено, целуют шёлк. Когда церемония завершилась, прозвучала следующая команда: — Привести к присяге молодое пополнение!
Выносят столы, следом выходят офицеры, и когда звучит моя фамилия, подхожу к столу и рапортую: — Товарищ гвардии подполковник! Матрос Первозванов для принесения присяги прибыл!
— Принести присягу, — откликается он.
Беру в руки папку, раскрываю её и зачитываю: — Я, Первозванов Андрей Андреевич, торжественно присягаю на верность своему Отечеству — Российской Империи. Клянусь свято соблюдать Конституцию Российской Империи, соблюдать верность императору, строго выполнять требования воинских уставов, приказы командиров и начальников…
Положив, расписываюсь, мне пожимают руку, возвращаюсь в строй…
Никогда не думал, что это будет так волнительно: я обязался защищать свою страну и она подтвердила такое моё право. Я сжимал в руках «Калаш» и по потёртостям на его цевье и прикладе понимал, что так же до меня он служил десятку матросов. И такие же молодые морпехи рядом со мной цепко держали свои автоматы, любовно кося взгляд вниз — на принадлежащее им теперь оружие. Оружие, которое им вручили такие же ветераны, как и мне. А им — их предшественники. И вот это понимание единения со страной и с теми, кто был в строю до тебя, наполняло меня какой-то особой, незнакомой мне раньше, гордостью.