Чтение онлайн

Игуменья достала икону и обратилась к сестре Татьяне: — Встань, Татьяна! Списком этой Почаевской иконы Богоматери благословляю тебя вернуться в мир.

Перекрестив Татьяну иконой, она дала ей приложиться к образу и передала святыню, которую Татьяна бережно приняла и прижала к груди.

Поднявшийся отец Игнатий обратился к Анатолию Дмитриевичу Губкину: — Встань, Анатолий! Этим образом святого великомученика Георгия Победоносца благословляю тебя на возвращение в мир.

— Иногда, осознав что-то, — продолжила настоятельница, — люди даже себе боятся в этом признаться. Мы с отцом Игнатием много обсуждали, как сделать лучше всего и помочь вам.

Игуменья Юлиана повернулась к Игнатию и слегка двинула рукой. Игнатий поднял со стола икону Спаса Нерукотворного и крестя ею Татьяну и Анатолия, со словами: — Благословляю вас на брак. Божьей помощи. Господне благословение с вами, — протянул икону для лобызания, а затем отдал её Губкину.

Татьяна и Анатолий стояли, замерев и держа в руках иконы, и даже не решались взглянуть друг на друга.

— Но и это ещё не всё, — оглядев собравшихся, проговорила настоятельница монастыря. — Ваш общий ребёнок…

Увидев, с каким недоумением Анатолий и Татьяна посмотрели друг на друга, Юлиана рассмеялась: — Игнатий, я же говорила, что реакция будет такой!

— Так вот, Андрей Первозванов, которому ты, Татьяна, в мать, а ты Анатолий — в отца, затеял благое и великое дело. Весной он попросил у нас благословление на создание приюта. И смог достроить его к концу лета. И много ещё чего строится. И много благих дел творится, которые он на себя взвалил. Но сейчас он в армии и год управлять своим хозяйством не сможет. А там — и глаз, и руки нужны. И вам я даю новое послушание: Анатолий, езжай с Татьяной в Москву, берите на себя тот груз, что он тащил. Перед призывом Андрей сформировал наблюдательный совет за своим холдингом, мы в него входим, все остальные такое решение тоже поддержали. Помогите нашему воспитаннику, сохраните всё, что он делал, не дайте разорить его труды.

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.

Прогуливавшийся перед строем лейтенант в общевойсковой форме с петлицами юриста мне не понравился сразу. Упитанный, вальяжный, губы презрительно изогнул… или у меня уже началась «морпеховская деформация» и на самом деле я к нему придираюсь и теперь на любого «нефлотского» смотрю свысока? В руках у лейтенанта было несколько личных дел матросов, он их немного потасовал и обратился к роте: — Мне нужен шифровальщик. Служба сложная, ответственная, мозги придётся напрягать, поэтому большинству из вас ловить нечего. А может быть, и всем. Но кого-то мне выбрать надо — увольняется у меня оператор.

Раскрыв одну из папок, он обратился к роте: — Первозванов кто?

Откликаюсь: — Я!

Лейтенант подходит и чуть не наповал бьёт меня своей осведомлённостью: — Так это же ты три кубка взял и большой чемпионский, ну, на триатлоне? Год назад?

Набрасываю на себя самое тупое оперативно-тактическое выражение лица, на какое только способен, несколько раз хлопаю глазами и отвечаю: — Никак нет! Не брал кубку. В жизни не слыхал, наверно, одёжа басурманская. Так я даже не знаю, как носить ентот пиджак. А ежели это чё другое, то отродясь чужого не трогал! А если чё случайно само в рюкзак, тумбошку или карман попало, я всё верну! Вот клянусь! Не брал!

При этом я истово крещусь и чуть не плачу…

Стоящий рядом лейтенант-взводный поддерживает меня: — Если матрос говорит, что не брал, значит не отдаст.

— Ну, вот же: Андрей Андреевич Первозванов, — лейтенант-юрист распаляется, он тычет мне в лицо смартфоном с моим портретом с какого-то ресурса. — Я еще тогда, во время соревнований, думал, что фамилия красивая у пацана. Фамилия твоя откуда пошла?

Перехожу на «окающий» говор и слегка тяну «о»: — Так, этОва-ватова. ВОлОдимирские мы. Прадед мой, царство ему небесное, нюх имел ооотменный. В деревне ОнО как — гости приехали — этОва-ватова, тут же пир гОрОй. И прадед как раз будто невзначай мимо прохОдит. Ну, в деревне-то все рОдня, хочя бы дальняя; ОнО, конешнО, в гости позовут и уважат, старик всё же. Другой случай, не таковский-растаковский: как где-то мужики собрались выпить — он этОва-ватова, тут как тут, с топором али с граблями недалече по своим делам идёт; торопится, аж ноги заплетаются. Ну, конещнО, пригласят, как без этого, чай деревня православная, не нехристи какие; прадед инстУмент у порога оставит, а сам к чарочке. Ну, рассказ-то быстро не рассказать: этОва-ватова, прадед долго жил и пили в деревне нередко. И стали замечать такой его талант: завсегда там появляться, где наливать собираются. А опосля и кличка к нему приклеилась: «Первозванов», потому как на всякую деревенскую пьянку первым его окликали; а потом и как фамилию её записали.

Выдыхаю, перехожу на заговорщицкий тон, смачно облизываю губы и продолжаю: — Я по секрету Вам, этОва-ватова, скажу: ежАли захочется выпить на халяву, меня пригласите, у меня, того-этого, нюх-то от прадедов-дедов остался, пробегусь по гарнизону и сразу скажу, где наливают и пируют. Ну, а дальше уж — сами, матроса-то никто не пригласит, куда с моей мордой да на форштевень; а Вы — человек важный, Вас-то завсегда почтят — и пригласят, и в угол красный посадят, и рюмашечку со всем уважением поднесут. Ну и если мне грамульку принесёте, премного буду благодарен, и в следующий раз еще лучче буду искать: как выпил — нюх-то сразу обостряется.

— Так, стой, молчи! Ты что несёшь? Какая деревня? Вон в деле написано — сирота, воспитывался в монастыре. Какой на хрен прадед?

— И чё, чё сирота? Я же ватова-этова, на свет как-то появился: я чё в школу зря ходил? Нам там биологичка про пестики и тычинки втирала, мы хочь и ржали, но эту тему слушали внимательно и знаю, что без них никак. Значит, у меня и мама была, и папа был. А у них свои мамы и папы. Значит, и прадеды у меня были, и дедов как минимум два. Я хоть и тупой, но до двух досчитаю, зря меня чёли за уши на арихметике драли. Вон на плацу хожу: «раз — два», «раз — два»; ни разу не обсчитался.

— Так. Стой, молчи. — Лейтенант раскрыл моё дело и начал перелистывать страницы. Подняв на меня округлившиеся глаза, он стал рассматривать сшивку на просвет: — Ты, матрос, что с делом сделал? Ты откуда в него страницы вшил? Это же статья, подсудные действия.

— Это не я! Оно само! Ночью, под подушку положил, слышу, чёто шевелится, приподнял — а дело на пол упало, а к нему другое подползло. Моё-то дело, на номер посмотрите, там посередине цихра один — большая и толстая, а у того дела, что подползло, в середине нолик, кругленький такой. Вижу, трутся они друг о друга и страницы так шик-шик: перешиваются. Я подумал, чё главное, чёбы дело не убежало, а как ему убежать — у него же ножков нет, а чем и с кем оно там ночью занимается — свечку держать мне не поручали, в обязанностях матросов ничего нет про надзор за целомудренностью личного дела; во всяком случае, на первой странице обязанностей точно не прописано, я енту страницу до конца почти дочитал. Да и чо за ним смотреть: не в монастыре чай служим, а на флоте, здесь в шторм, поди, щепка на щепку лезет, а уж листки друг о друга трутся как два пальца о кирпич. Ну так я и дальше лёг спать.

— Какая нафиг дипломатическая академия? Какие нафиг языки? Откуда это всё в деле вообще?.. — лейтенант продолжал распаляться, судорожно листая моё дело; я перебирал в голове очередные истории, решая, чему отдать предпочтение: про ручку — самописку, испортившую мне всё личное дело, написав всякую хрень, или про влюбившуюся в меня в военкомате стажёрку, пытавшуюся перепутать дело и таким образом отмазать меня от армии и не разрушать внезапно вспыхнувшую любовь. Решив, что роте будет интереснее выслушать историю пламенной любви молоденькой длинноногой стажёрки, начал вдыхать воздух и придумывать красивое имя для девушки… Но тут появился заместитель командира роты, дал команду «смирно», забрал у лейтенанта дела, сунул их дневальному в руки, приказав отнести в канцелярию, и, повернув роту направо, скомандовал на выход.

Возмущавшемуся лейтенанту, он ответил, что обед в армии — святое. Он — по распорядку.

— Заходи после обеда, у них полчаса личного времени будет. Если кого-то выберешь, то заберёшь к себе шифровальщиком.

Мы ещё не построились на улице, когда ко мне из задних рядов проскользнул Леонид Курочкин, тот, который рыженький: — Вот же Евпатий Коловратий! — начал он с незнакомой мне присказки. — Классно ты ему по ушам прошёлся, дал аж прямо как целый духовой оркестр, етить-колотить! Я так-то, помимо пения, ещё и художественным словом занимаюсь. Я бы себе для сцены твою историю записал. Будь другом, вечером ещё раз расскажи, как дела друг о друга тёрлись.