Теперь ты в армии
Шрифт:
— Половина из вас, кто не контрактники, увольняется скоро, — с тяжёлым вздохом продолжил командир роты. — Я вас что, перед окончанием службы в морской пехоте обучать и воспитывать должен? Неужели вас за предыдущее время не смогли выучить и воспитать? Нам вас что, на гражданку возвращать в том же виде, как и брали — тупых и необразованных? Почему даже нахождение в зоне локального конфликта мозги некоторым не прочистило? Вас в учебную роту направили как ценных специалистов, чтобы вы молодых морпехов учили. Вот Вы, товарищ сержант, чему их научить можете? И чему собирались научить минувшей ночью?
Не дождавшись ответа, Трегубенко продолжил: — И, пожалуй, главное: я могу любому из вас простить ошибку. Но нетоварищеское поведение, зазнайство и чванство — никогда.
Поднявшись, ротный дал понять, что разговор закончен: — Командир первого взвода, даю сержанту десять минут на сборы, после этого отведите его в батальон, откуда он к нам прикомандирован. На выход, — кивнул головой Трегубенко.
* Боливар не выдержит двоих — фраза из рассказа рассказ О. Генри «Дороги, которые мы выбираем» (англ. The Roads We Take). В нашей стране получила распространение после того, как прозвучала в фильме Леонида Гайдая «Деловые люди», 1963 г.
** Комедия «Полосатый рейс», режиссёр Владимир Фетин, 1961 г.
Глава 9
Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.
Если бы нам сообщили, что роту с архипастырским визитом посетит апостол Пётр, подготовка к его прибытию была бы не столь тщательной, как к визиту командира полка. Оно и понятно: об апостоле Петре почти все слышали с детства, видели его иконы и как бы знали о существовании. Про существование командира полка мы узнали всего три недели назад, и максимум что удалось за это время — мельком увидеть его на трибуне. Причём, не факт, что его: на трибуну в «понедельничное торжественное прохождение с песней» мы смотрели снизу-вверх, рты при этом были открыты на ширину приклада для исполнения песни и перекрывали обзор глазам. Разглядеть в такой сложной оперативной обстановке у кого какие звёздочки на погонах, было невозможно. Может, на самом деле и нет никакого командира полка — и молодых матросов просто им пугают, как деревенские старухи непослушных детишек «бабайками». Из рассказов же сержантов, понять, как выглядит полковник, возможности не было: они описывали его как былинного богатыря, ростом головы на две выше немаленького Трегубенко; по их рассказам командир полка щелбаном мог лишить врага сознания, а с сапёрной лопаткой легко разгонял целую роту поляков.
— Вот же Ипатьевская летопись! — возмущался Лёня Курочкин. — Ну нет на трибуне такого гиганта; я бы точно заметил.
Лёню успокаивали, что сегодня-то, он его точно увидит: накануне капитан Трегубенко подтвердил намерение командира полка побывать в нашей казарме. А Трегубенко мы верили: в отличие от сержантов он над нами не прикалывался и всегда говорил правду. Всегда горькую, всегда неприятную, но исключительно правду! Командир роты обещал, что мы будем страдать от перегрузок, и мы реально страдали; он говорил, что мы будем умирать на кроссах — и мы с трудом выживали; он утверждал, что бревно — это не самое тяжёлое, что можно «носить» на зарядке — и мы верили! Если бы Трегубенко сказал, что ночью будет землетрясение — вся рота спала бы на улице, выставив кровати на плац.
Так что приведением помещений к «гостевому виду» мы занялись сразу, как только прозвучала команда «Подъём!». В целом казарма была новой, и большого труда не требовала. Другое дело — кубрик: мы же в нём жили и превратить его в первозданный идеальный вид требовало немало трудов. Если обычно мы кровати и полосы на синих байковых одеялах равняли с помощью шнурка, то сегодня для этого использовалась нитка. Как утверждали сержанты, это позволяет избежать ухода прямой линии в два миллиметра на десяти метрах кроватей. Но перед тем, как ровнять кровати и полосы, каждый матрос с помощью специальных узких досок «отбил» края у постели, превратив заправленную кровать в плоский «кирпич» с прямыми углами. Я с кирпичами был знаком на гражданке и могу уверено, сказать, что кирпичи, выпускавшиеся на моих заводах — это какое-то кривобокое недоразумение, по сравнению с моей кроватью в это субботнее утро. Я, как и все, старался изо всех сил, и даже, наверное, больше других — повод для «высочайшего визита» возник после того, как меня собирались поколотить. И хотя я в этой ситуации был пострадавшей стороной, а виновник был из роты изгнан, молодым сослуживцам было удобнее считать, что я тоже «немножко виноватый», так как в этом случае можно было побурчать на кого-то находящегося поблизости, и не бояться, что пожелавшему поделиться своими флюидами с коллективом, «прилетит» от сержантов.
Наконец, дневальный, стоящий на тумбочке, схватил зазвеневшую телефонную трубку и через три секунды проорал: — Дежурный по части сообщил, что командир полка гвардии полковник Осипов Яков Янович вышел из штаба и держит курс на нашу казарму! За ним в кильватере ещё пять офицеров!
Практически без перерыва, в абсолютно звенящей, скованной ужасом тишине, раздался голос капитана Трегубенко: — Рота, стройся!
Мы засуетились, выстраиваясь на «взлётке» и поправляя форму друг другу; что удивительно: даже сержанты, собственными руками заправляли нас и одёргивали, чтобы мы выглядели «как морские волки».
Буквально через две минуты, когда открылась входная дверь, Трегубенко подал команду: — Рота, смирнаааа! Равнение на праваааа!
И молодцеватым шагом направился к командиру.
Приняв доклад, командир полка, с рукой у фуражки, прошёл к середине строя и поздоровался: — Здравствуйте морпехи-гвардейцы!
— Здрамжеламтовгварполковник! — одним словом гаркнули мы так, что люстры закачались.
— Вольно! — командир опускает руку. По этой команде мы имеем право расслабить одну ногу, но все стоят, как и стояли — грудь колесом, глаза навыкате, выражение лица лихое и придурковатое. Причём, правильной стойке нас учили с первого дня службы, а вот правильному выражению лица — последние два дня. Хотя, как утверждали сержанты, некоторым особенно напрягаться не пришлось — у них от природы такие лица: их и в морпехи взяли исключительно за такие физиономии.
— Пройдёмте, Илья Владиславович, — обращается полковник к командиру роты, — посмотрим казарму.
— Есть, — чётко козыряет капитан Трегубенко, не покупаясь на «Илью Владиславовича». Делегация идёт по «взлётке», заглядывая во все помещения, минут пять находится в кубрике и появляется оттуда.
Поравнявшись со строем, командир роты, из-за спины полковника подаёт команду: — Матрос Первозванов, выйти из строя!
Выхожу на два шага, поворачиваюсь. Жду. Всё! Началось!!!
Полковник Осипов останавливается напротив меня, оглядывает с головы до ног, всматривается в глаза и негромко произносит: — Представьтесь!
Глубоко вдыхаю и одним словом на выдохе выдаю: — МатросПервозвановАндрейАндреевичСтрелокУчебнойРотыВторогоГвардейскогоПолкаМорскойПехотыСевастопольскойГвардейскойДивизииКраснознамённогоЧерноморскогофлота, — скороговоркой, но отчётливо тараторю я.
Выслушав и посмотрев на меня ещё несколько секунд, командир полка поворачивается к капитану Трегубенко и произносит: — Добро. Остальных!
Командир роты начинает перечислять фамилии сержантов, которые тоже выходят из строя и замирают. А я ничего понять не могу — сержанты из разных взводов; не те, с которыми я дрался. Их-то за что?
— Зачитать приказ, — ровным, почти равнодушным голосом подаёт команду Осипов.
Стоящий рядом с ним старший лейтенант в обуви, начищенной до зеркального блеска, в которой реально бликуют, пытаясь отразиться, потолок и кусок люстры, начинает читать: — Приказ! Командира части… О присвоении очередных званий! За достигнутые успехи… присвоить звание «старшина» старшему сержанту… Звание «старший сержант» сержантам… Звание «сержант» младшим сержантам…
Соображаю: для меня должен быть другой приказ. Лишь бы из полка не списали в какой-нибудь автобат, или вообще — в военные строители! Кроме драки, у меня других косяков не было, и раз сержанта-виновника из полка не выгнали, то и мне наказание не должно быть тяжёлым.
Приказ зачитывается с паузами, командир полка каждому сержанту вручает погоны и жмёт руку. Магическим зрением вижу, что Осипов спокоен, но это ни о чём не говорит: командиру любого военного полка нужно иметь толстую шкуру; если будешь нервничать из-за каждой выходки подчинённых, через месяц окажешься в психушхе. А уж командиру морпеховского полка шкуру нужно иметь ещё в три раза толще, потому как сержанты говорили, что в морскую пехоту попадают те, кто не попал в цирк или в тюрьму; и с таким контингентом постоянная нервотрёпка и седые волосы гарантированы.