Чтение онлайн

– Глотов тоже мог запросто горло перерезать, за милую душу; мужик он крепкий, в армии когда-то десантником был. Мог, мог, хозяином кто не хочет стать!

Мне эти полупьяные разговоры порядком надоели, ничего нового я не услышал. Единственное и последнее, что было мне интересно, – про внучку.

– Внучка-то что? – поддул я в костер пьяной болтовни.

– Ой, убивалась, бедненькая... Единственная любящая душа, жалко было на нее и глядеть. С кем она теперь останется...

– Как с кем! Она разве сирота?

– Поо-омя-янем... цца-арство...

Я вынул визитку с номерами своих телефонов и засунул ее в карман Серегиного больничного халата.

– Позвони, если что. – Пожал мужикам обмякшие липкие руки, поклонился осоловелым дамам и отбыл...

С удовольствием проехался я по притихшей вечерней Москве, остановился на набережной и поглядел на темные воды реки, вернулся домой только в десять.

Вместо гаража для мотоцикла у меня во дворе стальной ящик. Достался он мне от бригады строителей, они хранили в нем инструменты, когда ремонтировали соседний дом. Сварщик слегка расширил воротца, и получился отличный дворовый сейф. Там я и держу свой мотоцикл.

Но в этот вечер я завел его туда напрасно: в половине двенадцатого, когда я уже дремал, вдруг раздался телефонный звонок. В трубке слышался плачущий девичий голос, всхлипывание и что-то невнятное. Сразу узнал: Таня Софронова.

– Это я... Таня... помогите мне. Мне некуда идти, прошу вас, Николай...

– Ты где, Танюша?

– Около метро, близко. У меня никого больше не осталось... я боюсь... пожалуйста, простите меня, вы, наверное, уже спали?

– Ты из дома ушла?

– Нет у меня больше дома... – Снова плач и вздохи.

Я спросонья соображал, что делать, чем можно помочь этой несчастной девчонке – только она и была мне симпатична во всей этой заводской истории.

– Жди, я подъеду. Подождешь?

– Подожду... я в метро, – она назвала станцию.

Я выводил из стального ящика горячий еще мотоцикл в том приступе жалости, какой бывает при виде бездомного мокрого котенка на улице или уносимого навсегда от своей матери месячного щенка. Но этого котенка в мой холостяцкий дом не поведешь, исключено, надо было что-то придумывать. Или ничего не придумывать, а везти сразу на ночь к друзьям, но сначала как-то успокоить, найти и показать ей что-нибудь светлое в ее страшноватой после похорон жизни.

Она стояла около телефонных аппаратов, в опустевшем переходе метро, отвернувшись от всех к стенке, и знакомый мне школьный рюкзачок подрагивал на ее плечах. Я негромко позвал ее, и она повернула ко мне заплаканное и несчастное личико. И опять комок жалости выкатил у меня из груди, и опять прогнал из головы всякие полезные мысли.

– Что с тобой, Танюша?

– Не знаю... – Она вдруг ткнулась мне лицом в грудь и затряслась в беззвучных рыданиях. Я стоял неподвижно и только легонько гладил ее по плечу. – Мне... идти некуда... Я боюсь...

Бессмысленно было расспрашивать о родной матери, об отце, о парне-барабанщике, о коттедже. Если она чувствовала, что некуда, значит, действительно некуда.

– К друзьям моим поедешь?

Она согласно кивнула.

Я позвонил моим старым друзьям, Саше и Наде, им я мог звонить в любое время, и ничего не надо было объяснять, рассказывать. С Сашей мы вместе гибли в сухих азиатских горах. Потом нас судьба и годы раскидали кого куда, и встретил его я только в начале девяностых. В пешеходном переходе в центре столицы он сидел в кресле-каталке, без обеих ног, в камуфляже, с самодельными маракасами в руках, вытрясая из них ритм для горластой песни двух других калек в камуфляжах, неумело тренькающих на гитарах. Под каталкой, на заплеванном асфальте лежала картонка с редкими монетками и бумажками на дне. Начинались девяностые, постыдные и жалкие для большинства.

Пропущу описание нашей с ним встречи – горько и больно. Но я уже тогда что-то зарабатывал, так что мог ему помочь и даже что-то сумел сделать. У него была хорошая голова, он у всех в нашей роте выигрывал в подкидного, и я купил ему компьютер – по тем временам это стоило, как новая «Лада». И уже через год он зарабатывал программистом больше меня.

К телефону подошел сам Саша – ночные звонки всегда вызывают тревогу.

– Это я. Спите?

– Случилось что?

– Я к вам сейчас приеду, не один.

– Давай. Далеко?

– Полчаса. Надю не буди.

– Ей завтра не надо рано вставать. Чай, водку?

– Молоко, теплое.

Мы приехали, и я наблюдал за Таниной реакцией, когда дверь распахнулась и она увидела, безногого инвалида на каталке. До этого момента она была самой несчастной на свете, казалось, что ни у кого нет большего горя и несчастий, чем у нее. А вышло так, что в этой маленькой квартирке горя намного больше.

Пока Таня умывалась в ванной, я вкратце объяснил все хозяевам и сразу попросил: приютите, успокойте, на ночь – на две, потом что-нибудь придумаем. Из ванной Танюша вышла уже не самой несчастной на свете, но только очень грустной, но и это было уже неплохо.

– Танюша, стаканчик молока тепленького, а? – Надя правильно поняла меня про молоко, и я знаю, что после молока она отогреет и Танину душу.

Таня работала в больнице, медсестрой. Она и выходила в свое время бедного, искалеченного душой и телом афганца. И выходила его, как потом вышло, для себя: счастливее пары я не встречал в жизни.

Моя функция в сегодняшней ночи заканчивалась, осталось только поблагодарить и тихо откланяться. Таня поднялась из-за стола с озабоченной виноватой улыбкой.

– Николай... я вам так благодарна... Можно вас на минуточку? – Ей, видимо, хотелось сказать и о чем-то важном.

Хозяева тактично вышли, я снова присел за столик, изучая Танино личико. Только теперь я заметил, что на нем уже нет проколотых через бровь и губу металлических украшений.

– Я должна объяснить, почему так получилось...

– Не обязательно. Отдохнем – поговорим. Укладывайтесь.

– Только минуточку, выслушайте, это важно!

– Хорошо, слушаю. – Хотя, честно говоря, совсем не хотелось слушать девичьи сантименты, я их все знал, или думал, что знал.

– Мы не поехали с Аллой на поминки после похорон... на завод, приехали с кладбища сразу домой. Я умылась и заперлась... Вдруг часов в девять позвонили в дверь. Наш Смерш залаял внизу... и мне стало страшно. Я слышала, как Алла спросила, кто там, потом какой-то разговор через закрытую дверь – она не хотела кому-то открывать. Собака продолжала лаять, и я спустилась, потому что Смерш только меня слушается. Ну вот, я спустилась вниз, чтобы унять его, и вижу, – на пороге стоит какой-то мужчина, выпивший сильно, качается... Я его видела на похоронах, и в церкви тоже... Стоит и бормочет: «Пусти, Алла, и тебя это касается...»