Чтение онлайн

Достаточно большое значение исследователями придается проблематике революционного движения применительно к террору и терроризму. В данном контексте рассматриваются противостояние разных видов террора, наиболее часто приводимое отечественными авторами, например, ответ «красным террором» на «белый террор». Другим примером этому считаемся «народничество», спровоцировавшее активизацию деятельности полицейского аппарата [54] .

И здесь разные авторы также придерживаются разных точек зрения относительно разнонаправленных процессов в этой связи и степени их «террористичности». По мнению В. Емельянова, в отличие от политики террора здесь профилактические полицейские мероприятия были направлены против конкретных лиц и организаций в связи с их конкретной антиправительственной деятельностью в рамках действующего (далеко не репрессивного) законодательства и под контролем независимой судебной власти, в основе которой был выборный судебный орган – суд присяжных. Судебные процессы проходили в условиях гласности при соблюдении прав обвиняемых на защиту, и не такой уж редкостью были оправдательные приговоры и назначение мер уголовно-правового воздействия, которые со значительной долей фантазии можно отнести к проявлению какой-либо репрессивной политики (помилование, освобождение на поруки, выговор и т. п.) [55] . Однако, Н. А. Троицкий, считает иначе, высказывая мнение именно о «царском терроре» [56] .

Проблема «террористичности» революционного движения остро ставится с начала 20 века. Часто революционерами в своих трудах и риторике использовались термины и призывы к террору, но при этом в основном, делались оговорки, какой именно «террор» имеется в виду: «террор» как массовое явление, как одно из военных действий революционных масс или «террор» как единичные террористические акты, как индивидуальные покушения, и у них было различное отношение к этим видам «террора» [57] . Но некоторые исследовали стали унифицировать их деятельность и призывы в общетеррористическое состояние. Так, И. И. Карпец в работе «Преступления международного характера» заявляет следующее: «Марксистско-ленинская теория всегда отвергала террор в качестве способа достижения политических целей. Известно, например, высказывание юного В. И. Ленина по поводу действий его старшего брата, принимавшего участие в покушении на царя и приговоренного к смертной казни, о том, что «мы пойдем другим путем» [58] .

Напротив, О. В. Будницкий во введении к книге «История терроризма в России в документах, биографиях, исследованиях», говоря о том же, утверждает: «Влияние террористических идей было чрезвычайно велико в российском освободительном движении. Их не чуждались, вопреки распространенному мнению, не только эсеры и анархисты, но и социал-демократы. Не осуждали, до поры до времени, и либералы. Ленин еще в статье «С чего начать?» подчеркивал, что «принципиально мы никогда не отказывались и не можем отказываться от террора» [59] . «Это одно из военных действий, которое может быть вполне пригодно и даже необходимо в известный момент сражения, при известном состоянии войска и при известных условиях. Но суть дела в том, что террор выдвигается в настоящее время отнюдь не как одна из операций действующей армии… а как самостоятельное и независимое от всякой армии средство единичного нападения» [60] . На основании этой цитаты В. Емельянов делает вывод о том, что В. И. Ленин не отказывался от террора как средства массового насилия над массой противников в решительный момент противоборства, в ходе вооруженного восстания, в период гражданской войны как одного из приемов решительного штурма, но он против терроризма – «террора» в смысле единичного нападения [61] . Важным моментом цитаты В. И. Ленина является то, что террор обозначается формой военных действий. На смешении террора и войны мы остановимся подробнее ниже.

Такие подходы свойственны и зарубежным авторам. Например, в США один из руководителей Госдепартамента США Ф. Уилкокс под терроризмом понимал «политически мотивированное насилие против мирного населения». Другой чиновник Государственного департамента США, Д. Лонгот отождествляет терроризм с «действиями по свержению существующего политического строя, по подрыву мирового международного порядка». В. Маллисон и С. Маллисон говорят уже не о терроризме, а о терроре: «Террор есть систематическое использование крайнего насилия и угрозы насилием для достижения публичных или политических целей».

Американские, и многие другие западные исследователи феномен террора и терроризма зачастую не отделяют от революционной деятельности. Например, У. Лакер считает что «терроризм – это старая угроза в новом обличии. 80–90 % террористов в настоящее время, либо представляют левое крыло, либо, по меньшей мере, пользуются их лозунгами». Аналогичные выводы делали и американские ученые Т. Френк и Б. Локвуд, заявляя о прямой зависимости между терроризмом и революцией. А М. Тамкоч и вовсе писал: «Терроризм есть нечто большее, чем анархизм, нацеленный на разрушение человеческой жизни и существующего порядка ради разрушения… Нет ничего политического в терроризме: это ужасная форма варварства». Но он сразу делал оговорку: «Терроризм имеет политическое значение только в том случае, если рассматривается в контексте большевистской революционной борьбы за мировое господство» [62] . Однако сами идеологи революции для себя четко определяли отграничение террора от революционного движения. Например, тот же В. И. Ленин писал: «Террор совершенно не связан ни с каким настроением масс. Террор был результатом – а также симптомом и спутником – неверия в восстание… Партизанские действия боевых дружин непосредственно готовят боевых руководителей масс. Партизанские действия боевых дружин теперь не только не являются результатом неверия в восстание или возможности восстания, а, напротив, являются необходимой составной частью происходящего восстания» [63] .

Но и эти позиции отмеченных авторов не исчерпывают всю разноголосицу в понимании террора и терроризма, и их соотношений. Многие пошли еще дальше, и расширили эти понятия до явлений, которые ранее воспринимались совершенно обособленно. Некоторые к ним относят и партизанское движение, вооруженный конфликт, или, как В. И. Ленин, даже войну и т. п. Связано это с тем, что на уровне определения террора и терроризма, как явлений, в основе которых лежит страх и насилие, в последнее время часто возникают трактовки любой угрожающей силы в политических целях.

Например, у вооруженных сил (армии) государства, одной из целей является устрашение противника, как мера недопущения возможной агрессии. С этой точки зрения применение военной силы и терроризм – родственные понятия; в этой же связи, ядерные ракеты в состоянии готовности к запуску – тоже терроризм. В развитие такой логики общеуголовная преступная среда, создающая фон криминальной угрозы, также является террористической.

Кроме того, в настоящее время «терророгенность» современных войн в полной мере характеризуется качеством ассиметричности. Такие войны происходят на фоне многоуровневого различия сил, средств и методов борьбы у противоборствующих сторон, при их сходстве как в декларировании т. н. «точечных» ударов с обеих сторон, так и по совершенно противоположным декларируемым результатам: уничтожаются в обоих случаях преимущественно не виновники насилия, а мирное население.

Можно согласиться с В. Н. Конышевым, который утверждает, что масштабы, способы и интенсивность использования военной силы становятся все более гибкими [64] . Появились такие понятия, как «превентивная оборона», «стратегическая авиационная война», «информационная война», «нетрадиционная война», «внутренняя война», «операции иные, чем война», «операции по национально – государственному строительству». Эти термины, вводимые в оборот не только учеными, но и военными, не всегда корректно определены. Едва ли можно говорить об их соответствии международному праву. В результате, с одной стороны, стираются границы между открытыми военными действиями и тайными операциями. Последние не различают государственных границ, мирное и военное время, военные и гражданские объекты, военное и гражданское население. С другой стороны, в реализацию и планирование силовых акций США все чаще вовлекаются гражданские учреждения: госдепартамент, министерство финансов, частные фонды и фирмы. Размывается прежнее значение силовых действий и критериев применения силы, что ярко проявляется в так называемых «гуманитарных интервенциях» и «операциях по принуждению к миру».

Причем у сторонников идеи о том, что терроризм и война постепенно смыкаются между собой, есть некоторые правовые основания к таким утверждениям. Например, в Военной Доктрине России 2010 г. распространение международного терроризма отнесено к основным внешним опасностям [65] . Аналогичный подход был и в ранее действовавшей Военной Доктрине, согласно которой международный терроризм был назван одной из основных внешних угроз военной безопасности России, а упоминание уже просто терроризма без приставки «международный» было сделано и в перечне основных внутренних угроз именно военной безопасности, вооруженный конфликт охарактеризован высокой вовлеченностью в него и уязвимостью местного населения, широким использованием диверсионных и террористических методов» [66] .

Основанием к этому также является то, что зачастую терроризм направлен на провоцирование войны, а совершаемые теракты являются формальными поводами для ее начала. Наиболее ярким и известным примером этому является убийство 28 июня 1914 г. австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда сербским студентом Гавриилом Принципом, членом сепаратистской организации «Молодая Босния», что явилось одним из поводов к началу Первой мировой войны.

Однако ряд международных документов разграничивает войну и терроризм. Правила ведения войн довольно четко регламентированы в вопросах их ограничений такими документами, как Устав Организации Объединенных Наций, Женевские конвенции и Римский статут Международного уголовного суда. Эти акты регулируют и сдерживают решения государств в отношении применения силы.

Тоже можно сказать и о разнице между терроризмом и партизанской войной, поскольку последняя представляет собой составную часть общей борьбы народа за свой суверенитет, воплощенный в суверенитете государственном. Как справедливо подчеркивал О. В. Будницкий, определяя различие партизанской войны советского народа во Второй мировой войне, «Партизанские отряды не просто выражали интересы народа, они состояли из самого народа, борющегося за свое освобождение. Другое дело терроризм, который никогда не имел и не имеет сколь-нибудь прочных корней в общественной среде, и ничьи интересы, кроме собственных интересов самих членов террористических группировок, он не отражает» [67] .