Чтение онлайн

«На какое он в этом году выпадает число? Стыдно, сын священника, а ведь запамятовал, как правильно высчитать дату. И предшествующий празднику Великий пост не соблюдал ни разу за последние двадцать лет - со смерти отца».

Между тем надвигающаяся ночь непреклонно вступает в свои права и укрывает сумраком прекрасный уголок дачного Подмосковья. Профессор с сожалением отворачивается от окна и встречается взглядом с Зиной, которая, как и положено вышколенной прислуге, незаметно оказалась в самом необходимом месте в самое необходимое время.

–  Давайте, я включу иллюминацию, - предлагает женщина и щелкает выключателем. Сад немедленно озаряется светом десятков электрических лампочек, которыми, как оказалось, увешаны деревья. И в этом, отвоеванном у тьмы, пространстве становится видна процессия, шествующая по боковой дорожке к дому. То возвращаются Ефим Израилевич Линакер с подручными. Перед собой портные несут вывешенные на «плечиках» вещи, до времени сокрытые холщовыми чехлами. Картина напоминает Первомайскую демонстрацию, когда трудящиеся столь же торжественно идут с воздетыми над головой портретами вождей Советского государства.

Попытку Крыжановского завладеть принесенной одеждой Линакер встретил в высочайшей степени недовольно. Старик по-совиному затряс головой и категорическим отказался снимать чехлы не в присутствии «дорогого Лаврентия Павловича».

–  Молодой человек! Как можно? Вы где-нибудь видели, чтобы, когда вводят в строй электростанцию, резали ленточку без начальства и не при стечении народа? Или чтобы пароход спускали на воду украдкой? А театральную премьеру разве станут давать одному зрителю? Нет? Так не морочьте голову, она и так замороченная по самое темечко. Так имейте терпение подождать. Так сядьте и поешьте. Так-таки и мы можем составить вам компанию и что-нибудь скушать, а то с самого утра не имели маковой росинки.

Как тут возразишь? Вскоре четыре человека с аппетитом ужинали, запивая яства солнечной «Хванчкарой». За этим занятием их и застали поднявшиеся с постелей Берия с Наумовым, каковые с охотой присоединились к пирующей компании.

Когда ужин закончился, и пришло время снимать чехлы с одежды, непрестанно балагуривший за столом Ефим Израилевич сделался невероятно серьезен и даже трагичен. С выражением лица, перенятым не иначе как у самого Чарли Чаплина, старик явил присутствующим темно-серую костюмную пару, чуть светлее - плащ, две рубашки, столько же галстуков и мягкую фетровую шляпу. Тут же он спохватился и закричал:

–  А туфли? Леня, где туфли?

–  Ой, мастер, я их в машине забыл, - испуганно захлопал глазами самый молодой из троицы портных, которому, впрочем, на вид стукнуло никак не меньше сорока.

–  Ленечка, что же вы со мной делаете! Если у вас случился склероз, так побежите же в машину и возьмите туфли!
– продолжал сокрушаться Линакер.

Комичная эта сцена доставила присутствующим немалое удовольствие. Судя по всему, особенно тронула она Наумова, который, вмиг утеряв прежнюю стальную крепость, засиял глазами и даже, о чудо, проникновенно прижал руку к груди. Правда, быстро опомнился и принял прежний - солидный - вид.

Между тем Линакер подхватил серый костюм и давай патетически трясти им то перед одним, то перед другим зрителями. Что он там раньше говорил про спектакль?…

–  Вы посмотрите, это же настоящий «бостон»! Сейчас такой не выпускают даже в Англии - чистый гребенной меринос, высокий номер! Обратите внимание на плетение ткани! Вы думаете, оно из двух нитей?! Ничего подобного, никак не меньше трех! А окраска?! Это же цвет подлинного благородства! Про пошив я вообще молчу - самая лучшая, самая модная схема! В общем, надевайте молодой человек - ваш выход!

Герман мог бы поклясться, что в глазах старого мастера стоят слезы. Торопливо забрав чудо-костюм, профессор поспешил к себе в комнату, где с утра сохли на батарее собственноручно выстиранные им трусы и носки. Однако уединиться не вышло - троица портных и не думала оставлять его в покое: Линакер нес следом галстуки, запыхавшийся Леня - туфли, а третий, так и оставшийся для Германа безымянным - сорочки. Трусы и носки надеть не помешали, а дальше, впервые с момента достижения шестилетнего возраста, доктора исторических наук и профессора с мировым именем Германа Ивановича Крыжановского принялись одевать посторонние лица. Да какое там - «одевать»! Правильнее сказать - облачать! Потом его вывели из спальни под белы рученьки. Тоном, каким в театре произносят: «кушать подано», Ефим Израилевич крикнул:

–  Что я вам говорил?!
– и предъявил преображенного Крыжановского Берия и Наумову. Те внимательно и очень серьезно стали рассматривать подопечного.

–  Что я вам говорил?
– уже без прежней помпы сказал Линакер, а затем повторил фразу в третий раз - совсем жалобно. Действительно, реакция зрителей оказалась далекой от восхищения.

–  Какой же он теперь профессор?
– махнул рукой Наумов.
– Это, скорее, боксер или лыжник. Подобное несоответствие сразу бросится в глаза, а уж тем, кому по долгу службы положено примечать подобные вещи, и подавно…

–  Скажите, Герман Иванович, вы очки не носите?
– поинтересовался Берия.

–  Нет, зрение на все сто, - пожал плечами Крыжановский.

–  Ни очков, ни бородки клинышком, зато прическа под полубокс, - развел руками Берия.
– Действительно, спортсмен, а не профессор.

–  Но я, собственно, лыжи люблю и вообще спортом увлекаюсь…

–  Ой, да что же я!
– хлопнул себя по лбу нарком.
– Видно, еще не до конца проснулся. Сейчас все исправим, только бы нашлась.

Лаврентий Павлович решительным шагом удалился в свою спальню, но вскоре вернулся оттуда с тростью, которую, улыбаясь, вручил Крыжановскому.

–  Ну-ка, профессор, не побрезгуйте - вещь антикварная и дорогая.

Герман припомнил походку дяди, который любил ходить с тростью и попытался повторить движения.

–  Замечательно!
– вскричал Берия.
– Что скажешь, Наум?

Вместо ответа Наумов захлопал в ладоши.

Берия поднял вверх палец и значительно произнес:

–  Вот что значит - менгрел!

Трость оказалась подстать костюму - из черного дерева, с рукоятью, инкрустированной серебром.

–  То, что надо - теперь перед нами респектабельный представитель советской науки, - объявил Лаврентий Павлович, а затем, повернувшись к Линакеру, продолжил, - кстати, Ефим Израилевич, костюм великолепен. Похоже, мастер, вы превзошли самого себя!

Старик сдержанно поклонился, продолжая кривить губы. Так и уехал, видимо, не до конца простив обиду. А Герман подумал, что успех спектакля не всегда зависит исключительно от мастерства театральной труппы. Зачастую успех постановки всецело на совести зрителей.

–  Ну-с, профессор, теперь можно вернуться к нашим делам, - напомнил Берия.
– У нас осталось два нерешенных вопроса: тема выступления на симпозиуме и пароль. Тему определите сами: так, пожалуй, будет вернее, а насчет пароля… Как вам такое: подходит к вам некто и спрашивает: «Вы, случайно, не лыжник?»