Чтение онлайн

3 июня. Несколько дней кряду лил дождь... Но вот опять солнечное утро. Блестят мокрые листья и хвоинки. И каждая капелька росы на них как маленькая яркая звёздочка, горит-переливается разноцветными красками. Оранжево-голубая радуга перекинулась через распадок, когда я спускался в Сухой лог косить сено диким копытным животным. Под остро отбитой косой сочная высокая трава неслышно ложилась мягкими пахучими валками. С каждым закоском её всё меньше оставалось на пологом склоне сопки, где я намеревался поставить стожок. Вдруг на скошенную поляну выскочил заяц. За ним гналась лисица. Не миновать бы косому лисьих зубов, не окажись перед ним моей палатки. Полог был откинут, и зайчишка, к моему удивлению, заскочил в неё. Я громко крикнул, и лисица тотчас увидела меня. Проюзив по закоску на задних лапах, она круто развернулась, испуганно тявкнула и унеслась с высоко поднятым хвостом. Я быстро подошёл к палатке, но не успел заглянуть в неё: заяц выскочил и убежал в чащу леса. И так всё быстро произошло, что как будто ничего и не было вовсе. Случится же такое! А скажи кому - не поверят.

7 июня. Чёрная стена ельника слилась с фиолетовым небом, на котором высыпали дрожащие звёзды. Непроглядная темнота поглотила тайгу. В эту тёплую летнюю ночь на пасеку приходил медведь. Его привлёк запах пчелиных ульев, выставленных мною на фоне Пихтового ключа, неподалеку от зимовья. Вислоухий Тузик предупредил меня истошным лаем о непрошенном косолапом госте, но ничего не видя перед собой, я не решился сунуться дальше порога. Прямо из избушки я дважды пальнул вверх, и кусты на берегу речушки затрещали... На рассвете вышел на улицу и обнаружил один улей перевёрнутым, а другой наполовину разграбленным. Прихватив ружьё, я прошёл в то место, где ночью трещал тальник и нашёл поломанные соторамки. Над ними беспокойно гудели пчелы. Мёд косматый проказник съел вместе с воском.

5 июля. Весь день ушёл на устройство солонцов для изюбров. На глиняном берегу Листвянки, истоптанном их копытами, вспугнул поутру двух оленей. Сбивая росу с тростниковых зарослей, они вмиг изчезли в густом дубняке. Я высыпал соль из рюкзака. И чтобы не смыло дождями, втоптал в грунт. Ночью сюда придут изюбры и, оскалив морды, будут грызть солоноватую глину и жадно пить из ручья. И после этого я подсолил берега водопоев ещё в трёх местах, перетащив в общей сложности два мешка соли.

11 июля. С утра чинил лыжи и другую охотничью утварь. К вечеру, как стих полуденный зной, отправился в Старогордеевку. Солнце уже спряталось за вершины сопок. Край неба на западе окрасился в багровый цвет, и на его фоне проявился неровный контур горного хребта. Ветерок доносил душистый аромат цветущих трав, ещё не побитых дневным жаром. Птицы плескались в маленьком озерке. Золотисто-алые тучи догорающей зари узкими полосами протянулись между деревьев. Но вот и они растворились в синеве сумеречного леса. И хотя на дороге ещё светло, красноватые стволы кедров и лиственниц потускнели. Молчаливые кроны их вскоре слились над моей головой с чернотой ночи.

В Старогордеевку я вошёл в полной темноте. На улице таёжного поселка тихо и свежо. Я заночевал у охотника Михеева. С ним и его соседями заключил договора на заготовку лекарственного корня элеутерококка, грибов, плодов шиповника и других дикоросов.

17 июля. Бабка Коновалиха переполошила всю Таёжку истошным криком. Сбежались соседи, стали расспрашивать, чего перепугалась старая. Оказывается, вечером бабка вышла во двор зачерпнуть воды из колодца. Вдруг деревянная бочка, лежащая у крыльца, завизжала, захрюкала и бросилась на неё. Бабка так и обмерла со страху, а бочка покатилась в огород и застряла в парнике. Перевернулась вниз дном и затряслась как в лихорадке. Пришла Коновалиха в себя и, крадучись, заглянула в бочку, а в ней что-то чёрное, косматое страшно фыркает и брыкается.

– - Чёрт в бочку залез! Ой, люди, спасите!
– - завопила старая. Прибежали мужики с кольями, с опаской подобрались к бочке, а как поняли в чем дело, принялись хохотать да над бабкой потешаться:

– - Вот он твой чёрт, гляди!

Вынесли бочку за огород и опрокинули. Выскочил из неё жирный увалень-барсук и скорёхонько в лес побежал. Как он бочку на себя надел, одному ему известно. Да поди теперь, спроси у него.

22 июля. Возвращался из дальнего обхода охотоугодий. Вечернее солнце уже не освещало распадок. Его лучи скользили по гольцам и склонам сопок, и вершины их розовели, быстро окрашиваясь в тёмные тона. На гладь небольшого озерка, окружённого белоствольными берёзами, падала тень. И по мере того, как угасал закат и меркнул свет в распадке, зубчатая гряда гор ещё ярче засверкала пурпуром... Я так увлёкся зрелищем вечерней зари, что поначалу не обратил внимания на осыпь мелких камешков, с тихим плеском скатывающихся в воду. Я поднял голову на скалистый утёс, что возвышался впереди и замер: двое медвежат, довольно урча, загребали камешки и удивлённо-насторожённо наблюдали за их падением. Мне очень хотелось ещё понаблюдать за игрой малышей, но быстро темнело, и я вспомнил, что где-то поблизости бродит их мамаша. Встреча с ней ничего хорошего не сулила. Я повернулся и осторожно зашагал подальше от этого лишь издали безобидного семейства.

5 августа. Ни на минуту не ослабевает проливной дождь. Напротив, с каждым порывом ветра он, кажется, ещё сильнее хлещет по крыше зимовья, по ветвям деревьев и скалистому уступу над рекой. Бурные потоки мутной, пенистой воды срываются с крутых склонов. По распадкам и ключам они неудержимо устремляются в низины, увлекая за собой вывороченные корневища, пучки травы, валежник. А за неделю до ненастья над тайгой качалось душное марево, пропитанное цветочным настоем. Приторно-терпкий запах медового сиропа кружил голову. В трепетной полуденной мгле невесомо проплывали пушинки одуванчиков. Но парной туман уже вился над рекой, обволакивал прибрежные сопки. А вскоре синяя даль потемнела, и грозовые облака затянули горизонт. Звенящее зноем затишье сменилось грозой. Иссиня-чёрные тучи грязными потёками размыли нежную голубизну августовского неба. Прохладой потянуло из кедрачей, ещё недавно дышащих смоляным жаром. Огненные росчерки молний яркими вспышками озарили тайгу. И тотчас ужасающие раскаты грома сотрясли пасмурную тишину. С шумом налетевший ветер рванул листья с деревьев, хлопнул дверью зимовья. Кутаясь в дождевик, я вышел на крыльцо избушки. Буря трепала деревья, раскачивала их стволы, гнула и ломала вершины. С треском и грохотом неподалеку упала сарая дуплистая липа. Сквозь ливневую завесу смутно угадывались очертания гор. Берегов реки, я сколь ни всматривался, так и не различил: вода разлилась широко, и её свинцово-серая гладь смешалась с дождевой пеленой. Вода в реке прибывала с каждым часом, превращая бугристые возвышенности в крохотные островки и полоски суши, быстро уменьшающиеся в размерах.

Растопив печурку, я скоротал тревожную ночь, а утром обул болотные сапоги и взвалил на плечи резиновую лодку. Под ногами хлюпало и чавкало, когда я сталкивал её в воду. Недолго поработав вёслами, я достиг крохотного островка, поросшего редким ивняком. Зашуршав галечником, от меня бросился убегать енот, но достигнув края воды, заметался в отчаянии. Я без труда поймал его и запихнул в рюкзак. Ещё обнаружил ежа и мокрого колонка. Фыркнув, ёж свернулся в тугой колючий шар, который я подхватил полой дождевика и стряхнул в лодку. А с колонком пришлось изрядно повозиться, прежде чем удалось накинуть на него обрывок сети. Зверёк забился было под корни чахлой берёзки, но прибывающая вода вынудила его выбраться наружу. Хищно скаля зубы и злобно стрекоча, зверёк заскочил на ветку. Я пригнул деревце над водой и набросил сетку на колонка. Твёрдой земли под ногами оставалось всё меньше и меньше и когда течение вынесло меня к противоположному берегу, над тем местом, где ещё недавно был островок, над водой торчали лишь ветки кустов. Выпустив животных, я ещё много раз плавал на чернеющие вдалеке бугорки над водой, вылавливая там бурундуков, белок, зайцев. Таким же образом я доставил на сушу (если так можно назвать чавкающий под ногами берег) лису с лисятами и барсука. А для оленёнка пришлось связать небольшой плотик. Малыш так резво бил ногами, что вполне мог проткнуть острыми копытцами тонкую ткань лодки. Его мать, видимо, погибла при наводнении, и я оставил телёнка на время в зимовье. К счастью, у меня нашлось немного сухого молока. От резиновой перчатки я отрезал палец, натянул на горлышко бутылки - получилась отличная соска. Что же, пусть поживёт пока у меня. Там видно будет, что с ним делать: в тайгу отпустить или на зообазу сдать. Я назвал оленёнка Тишкой.

18 августа. Занимался ремонтом заброшенного зимовья, что затерялось в глухом Калиновом ключе. Прорубил путики в колючих зарослях аралии и шиповника. Теперь и в этих дальних угодьях найдут приют запоздалый охотник или таёжник. Заново сложил в избушке печурку и растопил её. Сизый дымок весело потянулся к небу, и плита вскоре раскалилась докрасна. У меня оставалось немного пшена, и я решил сварить жиденький супец. Взял закопчённую кастрюлю и направился к ручью, чтобы почистить её песком, а заодно зачерпнуть свежей воды. Я наклонился над песчаной косой, но в этот миг над головой просвистели крылья, и на галечник упал ястреб. В когтях у него трепыхалась какая-то птица. Он несколько раз долбанул её хищно загнутым клювом, и над тихо журчащим ручьем полетел пух.

– - Ах ты, разбойник!
– - крикнул я и запустил в стервятника камнем. Он взлетел, и нехотя махая крыльями, скрылся в густых елях. Убитая им птица осталась лежать на пёстрой россыпи камней. Я подошёл ближе: это оказался рябчик. Ястреб успел выхватить у него пучок перьев на шее, оголив её, и слегка раскровянил голову. Во всём остальном таёжный петушок был вполне пригоден на шулюм. Я быстро ощипал птицу, опалил на огне и сварил отменный супец. Так, нежданно-негаданно я заполучил к ужину дичь.

28 августа. Хлопотно в эти дни в зверопромхозе, многолюдно. Охотники-любители, штатные промысловики готовятся к сезону. Получают оружие и патроны, запасаются продуктами, капканами и прочим снаряжением, оформляют документы. Почти не закрывается дверь кабинета главного охотоведа, ведающего лицензиями. Лишь поздним вечером смолкает шум в коридорах конторы и во дворе.

Уже смеркалось, когда получив новую спецодежду, я выехал из Анучина на мотоцикле. Становилось всё темней, и вот уже первые звёздочки робко заблестели над примолкшей тайгой. Прохладный ветер повеял осенней сыростью. Густые белые клубы тумана, отягчённые влагой, собрались над рекой. Вдруг свет фары выхватил из темноты стадо кабанов, во всю прыть несущихся на меня. Я резко свернул вправо, и звери, стуча копытами по каменистой дороге, промчались мимо. Через минуту где-то в стороне послышался треск сучьев, и вскоре всё стихло. Откуда и кем потревоженные бежали эти косматые громадины? Быть может, где-то поблизости бродил тигр? Ночной мрак поглотил тайну тайги...

2 сентября. Бурное половодье августовских проливных дождей отбушевало. В низинах от паводка остались следы: примятая течением трава, подмытые корни деревьев, сбитый в кучу коряжник, узкие промоины. В стоячей тёплой воде плавают в лужах сбитые ветром и дождем резные листья клёна. Много нынче грибов. В особенности белых. И такие крупные попадаются, что диву даёшься. Ножки у них крепкие и намного толще, чем шляпки. Сверху коричневые, словно шоколадом политые, а внутри - белые, без единой червоточинки. И так их много, что дух захватывает от азарта. Внучка Таня, с которой мы отправились по грибы, даже визжала от восторга, срезая грибы толщиной с литровую банку. Несколько таких чудо-боровиков - и вот уже полна наша корзина... На развилке дорог синеет на обочине грузовик заготовителя Петра Демьяненко. Он уже два плана выполнил по закупке этих бесценных даров леса, а сборщики грибов всё продолжают подходить с полными коробами.