Чтение онлайн

Дед Дымарь даже с лежанки вскочил:

– - Вот хитрован какой! Не слушай, Ермоха, этого проныру!

Но Ермолай и ухом не повёл на замечание старика. Потянулся лениво, зевнул, придвинул к сушилу обутки.

– - Как хошь, мне без разницы. Однако, поздно уже. Туши лампу, Палыч.

Последние февральские дни не баловали хорошей погодой. Ветреные, со жгучим морозцем, они прошли без особых изменений в нашей таёжной жизни. Вертолёт, прилетевший вскоре из райцентра, забрал с собой промысловиков и добытые ими меха. Вновь побывать в тех пушных краях мне пока не довелось, но если придётся, я обязательно расскажу о дальнейшей судьбе двух приятелей-охотников из Листвянки.

Короткий зимний день ещё не совсем угас, когда я, нагруженный только что добытой олениной, сел передохнуть на поваленную бурей ель. Опершись тяжёлым рюкзаком о толстые сучья, с удовольствием раскинул на снегу уставшие ноги, прикидывая, успею ли выбраться засветло из ключа Угрюмого. Здесь, за поворотом шумящей под наледью горной речки мне, наконец-то, повезло: после долгого преследования я увидел в осиннике двух изюбров. Олениха осторожно, словно нехотя, грызла стылую кору осинок. Бык, увенчанный короной блестевших под вечерним солнцем рогов, стоял неподвижно. Какие-то секунды, поднимая карабин, я любовался грациозным зверем. Через мгновение рогач заметил меня и вскинулся в прыжке, но выстрел опередил его. Пуля, угодившая под левую лопатку, уложила таёжного красавца на чистый снежок у края наледи, и не теряя времени, я приступил к свежеванию туши. Работал я споро. Быстро снял шкуру, освободил тушу от парных внутренностей и набил рюкзак слегка подстывшей грудинкой, не забыл прихватить главное лакомство - печёнку. Снегом, валежником укрыл оставшееся мясо и лишь тогда позволил себе немного расслабиться.

Распадок, принесший мне удачу, неслышно потонул в синих сумерках, но там, где всё ниже к устью Угрюмого спускались со скалистых откосов чёрные ели, ещё багровел закат, и блики его золотили неровную кайму горизонта. Прежде, чем темнота окончательно поглотит тайгу, я дотащу свою ношу до низовья ключа, а там каких-то пять-шесть километров по старой лесовозной дороге и вот оно - зимовье - с жарко натопленной печкой, с дымящейся на столе свежениной и приветливым дедом Дымарём.

Так думал я, прилаживая карабин к плечу, и решительно поднимаясь с валежины. Вдруг страшный приступ почечной колики заставил меня распластаться на снегу. Дикая боль железным капканом сдавила левый бок и низ живота. Не отпуская ни на миг, напротив, она усиливалась. Я стонал, скрипел зубами и корчился на снегу, чувствуя, как немеют руки и ноги. Даже язык и губы стали вялыми и непослушными. Мелкий колючий снежок засыпал меня в этом сумрачном ущелье. Понимая, что погибну от колики или замёрзну, если не встану, я продолжал лежать посреди молча обступивших меня скалистых утёсов, равнодушный и безразличный ко всему, кроме не утихающей боли. Не знаю, сколько времени длились эти невыносимые мучения, но уже в темноте кто-то взял карабин из моих цепенеющих рук, поднял меня и понёс...

Очнулся я на соломенном тюфяке незнакомого мне зимовья. В узкое оконце сквозь ситцевую занавеску проглядывало полуденное январское солнце. С прокопчённых бревенчатых стен свисали связки беличьих, колонковых и соболиных шкурок. Большие лесные мухи, почуяв тепло, повылезли из щелей и глухо гудели под низким потолком. Боясь шевельнуться, я скосил глаза и увидел на столе, сколоченном из березовых горбылей, кастрюлю с водой, пучки трав. На большом гвозде, вбитом в простенок, висел мой карабин.

Силясь вспомнить, как очутился здесь, я прикрыл глаза, но тотчас открыл их, услышав чьи-то шаги за дверью. Кто-то здоровый и сильный, судя по огромной охапке дров, сброшенной у печки, вошёл в избушку и принялся бренчать умывальником. Он долго мыл руки. Намыливал, смывал и лишь потом тщательно вытер их. Несколько раздражённый долгим умыванием, столь непривычным среди не отличавшихся чистоплотностью охотников, я перебирал в памяти всех знакомых промысловиков, кто мог бы оказаться хозяином этого зимовья. И вздрогнул, увидев перед собой до отвратительности безобразное лицо Гаврилы Скитальца - так звали в тайге лесного бродягу, известного мне до той поры лишь по рассказам егерей и охотников. Гаврила напомнил мне урода Квазимодо. Литературный герой выглядел бы куда страшнее, если бы великий романист писал его с Гаврилы Скитальца. Голый череп в красных бороздах, сплющенный наростами левый глаз и вытаращенный, без век, правый... Расплющенный нос... Разорванный рот с обнаженной десной и оторванной верхней губой... Искривленная нижняя челюсть с оскаленными, наполовину выбитыми зубами... Неестественно оттопыренное ухо... Редкие клочки бороды на искривленном лице дополняли портрет наклонившегося надо мной незнакомца. Нисколько не сомневаясь в добрых намерениях обезображенного увечьями человека, ибо, кто же, как не он вытащил меня из ущелья, освободил от приступов боли и уложил на эти сучковатые нары, я всё же внутренне содрогнулся от прикосновения рук одетого в чистую клетчатую рубаху хромого горбуна. Длинные и удивительно белые пальцы изящны. У него руки врача, и я это сразу понял, как только они сделали по оголённому животу несколько крестообразных движений, выискивая болевые места. Многократно слышал я от корневщиков, шишкарей и прочих искателей таёжных приключений о горбатом чудо-лекаре Гавриле Скитальце. И вот сам неожиданно стал его пациентом.

Гаврила Скиталец долго прощупывал меня, простукивал бока. Иногда он попадал по больному месту. Я вскрикивал и охал. Наконец, он проковылял к столу и принялся рыться в снопах трав, во множестве сложенных в углу. Вскоре мне было подано обильное питье из отваров брусничника и других трав, названия которых я не знал. Были здесь горькие настои и пахнущие мёдом, были просто отвратительные на вкус и дышащие нежным ароматом.

Я пытался заговорить со своим заботливым целителем, но тот всегда оставлял мой вопрос без ответа. Молча занимался делом: топил печь, готовил пищу, делал уборку в жилище, мыл посуду, не забывая подавать мне лекарства.

Так прошло несколько дней. Силы понемногу возвращались ко мне, тупые боли поутихли, и чтобы скоротать время, я начал помогать Гавриле по хозяйству. Он по-прежнему не уходил из зимовья, вероятно, не решаясь оставить больного без присмотра. Острые приступы всё еще бросали меня на лежанку. Гаврила обезболивал мне колику каким-то противным напитком и молча принимался за прерванную работу: мездрил и натягивал на правилки ранее добытые шкурки, выстругивал самоловные плашки, подшивал ичиги.

Однажды я уронил на пол кастрюлю. Она громко звякнула, но мой молчаливый лекарь, сидя ко мне спиной, даже не поворотил головы. Я поднял посудину и нарочно бросил её снова. Гаврила всё так же сидел, сосредоточенно перебирая травы. Так вот почему молчит он - этот добрейший человек ко всему ещё и глухонемой. Безмерная жалость к несчастному охватила меня. Да что значат мои болячки в сравнении с его безмерным горем и страданиями? Ему, безутешному страдальцу должен я низко поклониться. И я задумался, как отблагодарить своего спасителя. Вот вернусь в город, накуплю одежды, мыла, инструментов, продуктов, разной всячины и принесу Гавриле.

Не прошло и недели, как мой добровольный лекарь, осмотрев меня в очередной раз, стал собирать в мешок свои нехитрые вещи. Ушёл он незаметно и не прощаясь. Утром я обнаружил на столе обрывок бересты с надписью углем: "Пей брусничник, домой иди на восход солнца по руслу реки".

Через пару дней в зимовье деда Дымаря я рассказывал охотникам, безуспешно искавшим меня, о странном лекаре.

– - Да, он самый и есть, страшенный Гаврила Скиталец, -- выслушав меня, сказал дед Дымарь.
– - Смолоду медведь его подрал, заломал сильно. С дружком он, с Федькой Чахловым, берлогу расшевелил. Федька с ружьём напротив стал, а Гаврила жердиной давай шурудить в ней. Как вымахнет зверюга - здоровущий да лохматущий. Тут Федьку оторопь взяла. Вот михайло и замял его. А Гаврила с жердью, с голыми, почитай, руками, на медведя пошёл друга вызволять. Кинул косолапый Федьку и на Гаврилу переметнулся. И задрал бы его да Федька опомнился, схватил ружьё и с обоих стволов бахнул медведю в ухо. Всю зиму маялся Гаврила в больнице. Уж и не чаяли, что поправится. Однако, выжил да калекой сделался. Весной выбрался из палаты через окно и в тайгу сбёг. С тех пор и чурается людей, стыдится лица своего. А знахарь добрый. Многих охотников на ноги поднял, на ладан дышащих. Врачи на них уж и рукой махнули. А Гаврила вылечил. Купили как-то охотники в складчину телевизор на батарейках, понесли дарить Гавриле, да разыскать в тайге не смогли. Бродит Гаврила по дебрям глухим летом, целебные травы выискивает, зимой пушнину себе на пропитание промышляет. И не приведи, Боже, ненасытному браконьеру с ним встретиться: удушит Гаврила одной рукой как младенца. Силища-то у него ого-го! Всё, сказывают, по Насте Катохиной, директорской дочке, тоскует. А на што он ей? Хромой, горбатый, да страшенный? А Егора Труфанова помнишь? Ну, того что любил брюхатых самок по мартовскому насту бить, из оленят шапки пыжиковые шить? Его тож от скверной болезни избавил Гаврила, а заодно и всех нас от браконьера злодейского...

Я уставился на Дымаря недоуменным взглядом и егерь пояснил:

– - Дал Гаврила поутру Егору какой-то травки попить. Тот глотнул, а к вечеру тихо так отошёл в мир иной. А лекаря и след простыл. Ищи ветра в поле, а Гаврилу в тайге. И вот глянь-кось: объявился в Угрюмом...

Окончив промысел, я вернулся в город, набрал подарков своему врачевателю, и попутным вертолётом добрался до Угрюмого. Перед запертой на вертушку дверью зимовья лежал нетронутый, слегка подтаявший на мартовском солнце снег. Я устало вошёл и осмотрелся: пыль и давняя паутина покрывали стены, берёзовый стол и полку для посуды. Завиток бересты валялся на полу. Я поднял его, распрямил и прочёл: "Пей брусничник, домой иди на восход солнца по руслу реки".