Чтение онлайн

В последующие дни наш капитан вошел в колею своей обычной жизни и не терзался никакими опасениями. В конце концов, недавние события не такая уж редкость в здешних местах. Да и недосуг ему ломать голову, когда дома мал-мала меньше, а в поле и на подворье полно работы, да еще и гостям прислуживать надо. Через несколько недель он испытал новое облегчение, узнав, что гроза хоть и разразилась, но, по счастью, снесла головы не его согражданам, а краснокожим из племени чокто, которые живут близ Миссисипи, - это они подверглись нападению племенного союза криков. Дочитав газетное сообщение, капитан даже повеселел:

– Пусть себе краснокожие ломают друг другу шеи! Тем меньше будет работы нам.

К его огорчению, центральное правительство придерживалось на подобные вещи иных взглядов и приложило немало усилий к замирению обоих племен.

Наш капитан по-прежнему торговал ромом и виски, прибирал к рукам шкуры бобров и оленей. А в дальнейшей его жизни, кроме ежегодного прибавления семейства, ничего примечательного не происходило.

С тех пор миновало почти семь лет. Обе придорожные хижины-клетушки превратились за это время в довольно вместительный дом, из коего открывался чудесный вид на пышную зелень убегающей за горизонт долины Кусы. Берега ее успели покрыться аккуратными штрихами цветущих плантаций, от всей картины веяло покоем и благоденствием, а капитан со временем стал в своей округе значительной персоной.

Погожим летним вечером он сидел за ужином в компании гостей и домочадцев: собрались, если судить по обилию блюд, по какому-то торжественному случаю. На столе уместился весь набор местных деликатесов, которыми, однако, не побрезговал бы и настоящий гурман. Дикие индейки, медвежьи окорока, фазаны, перепелки, филе из оленины, разнообразная выпечка и варенье, - от всего этого просто глаза разбегались.

Во главе стола сидел худощавый молодой человек. Бледное лицо и глаза, горящие восторгом благочестия, выдавали в нем методистского проповедника, который не щадил своих сил на распространение евангелистских истин и на учительство как в религиозном, так и в светском смысле этого слова. За два года своей миссии этот неистовый поборник веры провел по четыре месяца в каждом из трех главных племен криков. Свой долг он считал исполненным и был готов благословить своих соседей и сограждан, а затем навсегда покинуть индейское поселение Куса.

Рядом с ним сидела девочка, которая в ту далекую зиму столь необычным образом вошла в семейство капитана. Ее детские черты отличались какой-то особенной нежностью и несомненным благородством, а глаза - удивительной смышленостью. Они грустно смотрели на проповедника и, казалось, не могли оторваться от его изможденного чахоточного лица. И сам он был очарован милым созданием и увлечен беседой с девочкой больше, чем яствами. Уже не раз порывался он произнести речь, но Джон Коупленд все время почему-то перебивал его. Вероятно, у капитана что-то было на уме. Наконец, он сделал девочке знак, и она вместе с подружкой покинула комнату.

– Вы, я вижу, и слышать не желаете о моем предложении, капитан, начал проповедник.
– Не могу выразить, как тронуло мое сердце это бедное создание. Вот уже четыре месяца, с тех пор как она стала посещать мою школу, меня мучит судьба ребенка. Расстаться с ней будет для меня поистине тяжелым испытанием. Я бы хотел взять на себя заботу о девочке.

– Все верно, - согласился капитан, - но индеец-то каждый год аккуратно переправляет меха за ее содержание, да и одежонку присылает. Вы же видели, платье на ней не из худших. Он, конечно, краснокожий, но над его собственностью я не властен.

– И больше вы ничего не слыхали о нем?

– Я видел его дважды, - сказал капитан тоном, по которому можно было понять, что это для него не самая приятная тема.
– И всякий раз он был закутан в свое синее одеяло. В третий раз я видел его лицо. Правда, издалека, и упаси меня Бог от таких встреч. Эх, если бы не бабье любопытство...
– продолжал он, выразительно взглянув на жену.
– Я собирался в верховья, к полковнику Хокинсу, поговорить о девочке, а может, и дать объявление в газетах. Но какой бы дорогой я не поехал: вниз ли к Нью-Орлеану, вверх ли к Нашвиллу, - а о моих планах не знала ни одна душа, кроме супруги, - краснокожий уже подстерегал меня. Он дал мне проехать миль сорок на пути в Миллиджвилл и пристрелил моего коня, как собаку. Да, недешево обошлось мне любопытство миссис Коупленд...

– И ни один из индейцев так и не приоткрыл завесу тайны? Вы говорили, он сам повесил на шею ребенка коралловое ожерелье. Может быть, это тайный знак?

– По правде говоря, чем меньше об этом болтаешь, тем лучше. Девочка француженка или испанка. Это уж точно. А если вам не терпится узнать побольше, воспользуйтесь удобным случаем. Вон там, в сарае, храпит один краснокожий.

– Я должен его увидеть, - сказал проповедник, вставая со стаканом рома в руке и не обращая внимания на осуждающий взгляд капитана.

Индеец, распластавшись на соломе, спал глубоким сном. Рядом лежал карабин. Но не успел миссионер приблизиться к спящему, как тот открыл глаза и вскочил на ноги.

Проповедник сделал знак индейцу следовать за ним и, взяв на руки девочку, запечатлел на ее лбу нежный поцелуй. Индеец метнул быстрый взгляд на девочку, впился глазами в коралловое ожерелье и вдруг задрожал, точно в лихорадке. Он медленно попятился и, издав вдруг дикий вопль, стрелой перелетел через кусты. Через несколько секунд он уже скрылся в лесу.

Озадаченный миссионер вернулся в дом.

– Ну и как?
– спросил капитан, нахмурившись.
– Не пропал интерес к девочке?

– Разумеется, нет. Если вы не против, я поговорю с агентом.

– Ну уж нет! Я-то как раз против, - сухо ответил капитан.
– Я должен сдержать слово, по крайней мере, пока я здесь. Правда, мое пребывание в Кусе слишком затянулось. Я мечтаю о более спокойном месте. Если не ошибаюсь, крики опять зашевелились. А это, поверьте, предвещает грозу. Говорят, вождь окони снова вступил в союз со страшным Текумсе. А два этих дьявола вместе могут весь мир спалить. Вот когда я буду уже внизу, в Миссисипи, - слава Богу, эти места принадлежат нам, а не жалким испанцам, - можете делать все, что вам вздумается.

– Еще бы!
– вмешалась хозяйка.
– Бедная девочка! Не годится она для нашей работы. Уж такая, право, неловкая, будто невесть где и родилась. Ей бы лучше шитьем заниматься или еще каким рукоделием да в школу ходить. Шьет она отменно, а пишет - не хуже учителя.

Добрая женщина долго еще распространялась бы о талантах своей молочной дочери, если бы из сада не донесся крик, а через несколько мгновений в комнату не вбежала бледная как полотно девочка. Ее била дрожь. Малютка бросилась к проповеднику, с плачем упала перед ним и обхватила ручонками его колени.

Страх, охвативший ребенка, поверг в смятение всех присутствующих. Когда же сквозь плач ей удалось выкрикнуть: "Он там!" - все уставились на дверь и, раскрыв рот, опустились на стулья.

На пороге стоял поджарый, огромного роста индеец. Он окинул комнату своим цепким взглядом и подвинул себе стул. Судя по облачению, это был вождь высшего ранга. Его фигура, обтесанная суровой жизнью, казалась поистине исполинской и таила в себе невероятную силу. Шея и голые руки были перевиты ремнями мышц. Но самое сильное впечатление производила голова, по древнему обычаю мико увенчанная диадемой из перьев. Узкий лоб, резкие бугры скул, образующие две глубокие складки, в коих прятались тонкие, как лезвия, губы. Одежда его состояла из подобия жилета дубленой оленьей кожи, полностью закрывавшей широкую грудь, и пестрого поясного платка, стянутого ремнем с вампумом и не доходившего ему до колен. Мокасины были богато изукрашены. В правой руке индеец держал карабин, за поясом боевой нож.