Чтение онлайн

– Токеа!
– воскликнул миссионер.

Хозяин хотел было поднести к губам стакан виски, но как только услышал имя индейца, жажда у него моментально пропала, это было имя злейшего врага белых. Капитан осторожно поставил стакан и принялся во все глаза разглядывать вождя.

– Шесть лет и шесть зим прошло с тех пор, как мико окони оставил свою дочь у бледнолицего брата, - сказал индеец.
– Мико явился за тем, чтобы взять ее в свой вигвам.

– Стало быть, это вы в ту неспокойную ночку принесли нам Белую Розу? Так называет ее наш проповедник. Почему же вы сразу не открыли свое имя? И почему не забрали ее раньше? Она доставила нам немало тревожных часов. А если бы девочка пропала?

– Бледнолицым не надо от краснокожих нечего, кроме звериных шкур и земельных владений. Станут они думать о каком-то вожде, - с горечью и презрением усмехнулся индеец.
– Но если бы девочка потерялась, ваши дети поплатились бы за это головами! А теперь краснокожий вождь возьмет то, что ему принадлежит.

– Неужели вы имеете в виду Розу, ведь ее родителей вы, скорее всего, убили?!
– воскликнул миссионер с такой неожиданной отвагой, что заставил хозяина дома струхнуть.

Индеец полоснул проповедника презрительным взглядом.

– А где была бы сейчас Роза, если бы Токеа не перехватил руку, готовую размозжить череп девочки о ствол кедра? Кто ходил ради нее на охоту, когда она еще ползала на четвереньках? Кто посылал ей меха, отказывая себе в пище? Отойди, песье племя! Язык твой проворен, но сердце глухо. Ты убеждаешь нас любить ближних, а эти ближние отнимают у нас добычу, скот, землю и гонят в бесплодную пустыню.

– Но не станет же мико окони отрывать девочку от добрых людей, заменивших ей родителей?
– возразил неустрашимый миссионер.
– Белый отец, наверно, крепко рассердится. Он бы охотно за все заплатил!

– Нет надобности, - вмешалась миссис Коупленд.
– Мы вырастили ее без всякой платы. Там, где дюжина едоков, можно прокормить и тринадцатого.

– Ясное дело, - произнес капитан не столь энергично и тут же осекся, ибо индеец надменным жестом приказал ему помолчать.

– Мико окони никогда больше не увидит Белого отца. Тропа мико долгая, а сердце хочет свободы. Он будет искать свою тропу там, где не ступала нога бледнолицых. Ему нужна его дочь. Она будет варить ему дичь и шить для него одежду.

Токеа поднялся, распахнул дверь, и в комнату вошло несколько индейцев. Среди них - две юные девушки.

– Канонда!
– воскликнул миссионер, протягивая руку к одной из них. Индианка подошла к нему и, сложив на груди руки, смиренно опустила голову.

– Ты и в самом деле хочешь покинуть нас?
– спросил проповедник.

Вождь сделал какой-то знак, - девушка не проронила ни слова. Другая девушка подошла к дрожащей Розе и повалила ее на ковер. Нижний угол ковра она передала первой индианке, а верхний перекинула через плечо и как бы обвязалась им. Затем она широкой лентой обернула розе бедра и, подняв ее, вынудила тем самым обвить руками свою шею. На том их приготовления в дорогу были закончены. Глазами, полными слез, наблюдали миссионер и жена капитана, как ребенок, оцепеневший от страха, безмолвно покоряется неведомой участи. Проповедник подошел к индианке и дрожащим голосом сказал:

– Канонда, ты всегда отличалась благородством, так обрати свою сестринскую любовь, свое доброе сердце к этой нежной травинке. Ты могла бы ей быть вместо матери?

Индианка кивнула.

– А эту книгу, - он протянул ей карманную Библию, - я дарю тебе и Розе на память о вашем учителе.

Потом, возложив ладони на головы обеих, он благословил их.

Вместе с ношей, в сопровождении мужчин, девушки вышли из комнаты.

Но вождь остался.

– Мико окони, - сказал он, гордо выпрямляясь, - расплатился за молоко для его дочери. Он уходит. Тропа его долга, а путь тяжел. Но еще тяжелее сердцу - видеть бледнолицых. Так пусть он никогда их больше не увидит.

С этими словами он повернулся и покинул дом.

Все разом глубоко вздохнули. Первым обрел дар речи капитан. Получалось, что он, вообще-то говоря, не слишком огорчен случившимся: одной заботой стало меньше. А уж эта забота, как никакая другая, отнимала у него сон.

Домочадцы и гости посидели еще пару часов, высказывая разные догадки насчет планов краснокожего вождя. Потом стали расходиться, весьма довольные, что несколько дней обеспечены темой для застольных бесед. В течение последующих месяцев заведение капитана все сильнее притягивало к себе клиентов, и таким образом история с индейцем даже споспешествовала обогащению хозяина. Но мало-помалу интерес к ней угас, а позднее изгладилась самая память и о событии, затерявшемся в превратностях переменчивой судьбы этого края.

Мы оставляем Джорджию, а с ней и семью скупщика, чтобы протянуть нить нашего повествования в иные пределы и перебросить ее на пять лет вперед.

3

У северных берегов озера Сабин, в краю тростниковых болот и кипарисовых чащ, в междуречье Сабина и Натчеза лежит узкая полоса земли. Она как бы раздвигает обе реки и по мере расширения плавно переходит в холмистую гряду. Порой кажется, что природе вздумалось немного почудить и как бы провести границу между двумя большими государствами.

Темный непроходимый лес стеной встает на правом берегу Сабина. Заросли, ощетинившиеся колючками, преграждают путь человеку, лишь оленю и койоту дано иногда немного углубиться в них. Почва выстлана густым ковром вьющихся стеблей. В этом предательском великолепии нет-нет да и мелькнет пятнистая чешуя гремучей змеи, подстерегающей диких голубей, пересмешников и белок. Извечный сумрак рассеивается лишь в редких просветах, и тогда можно увидеть нагромождения гниющих стволов, поваленных частыми в этих местах торнадо [сильный ураган в тропических широтах Западного полушария]. Это буйство дикой природы достигает своей высшей степени у поросшей болотными кипарисами низины, но на другой оконечности болот принимает уже не такой страшный вид. И заблудившийся кормщик мог бы подумать, что по мановению волшебной палочки попал в один из самых сказочных уголков Мексики, где развесистые мирты и роскошные лириодендроны сменяются темно-зелеными купами мангров, а на изумрудном бархате холмов серебрятся ветви платанов и хлопковых деревьев.

Весь лес подобен огромному шатру, испещренному соцветиями жасмина и увитому дикой лозы, которая взбирается по стволу до самой вершины, падает вниз, чтобы оплести другое дерево, и так переходит с мирта на мангр, с мангра на магнолию, с магнолии на папайю, образуя необозримый зеленый кров.

В самих же низовьях Натчеза, где он впадает в озеро, взору открываются густые рощи пальметто, шелестящих на ветру своими широкими листьями.

Над ручьями и протоками повсюду возвышаются кипарисы и мангры. Ветры не достигают этого прелестного уголка, но продолжительные ливни в так называемое зимнее время приводят к такому паводку, что задают немало работы щедрому солнцу летнего сезона, когда зловонные сумерки тропического леса наполняются ревом и криками зверей.

По осени же эти места можно принять за райский уголок. Воздух кажется золотым от солнца, которое садится за гребень лесов на восточном берегу Натчеза. В небе - ни облачка. Вся природа испускает какой-то бальзамический аромат. Тишина изредка нарушается трескучим криком попугаев и свистом пересмешника или плеском водоплавающих птиц, в изобилии гнездящихся у берегов Натчеза.

Так вот, на узкой тропинке, которая словно по своей воле и милости вилась между упомянутыми рощами пальметто и лесом, там, где немного расступаются деревья, маячила фигура девушки.