Чтение онлайн

– Как я сказал тогда, так и случилось, - с мрачной торжественностью добавил вождь.
– Семь солнц назад предостерег их мико, и это было его последним предупреждением. Он послал своих гонцов к великому Текумсе, чтобы вновь завязать разрубленный узел единства. Его гонцы раскурили с вождем трубку мира, и Текумсе обещал им вступить в бой, как только заслышит воинственный клич мускогов. Но наши братья мускоги закрыли перед мико глаза и уши, они заговорили о зернах вражды, которые он хочет бросить между ними и бледнолицыми...

– Да, - помолчав, продолжал вождь, - Токеа пытался бросить семена вражды и разбить цепь предательской дружбы, в которую бледнолицые заковали краснокожих. Да, он хотел посеять вражду, чтобы победить врагов и прогнать их с земли предков, где нам суждено стать беглецами. Но мускоги узрели в нем предателя, а лживые языки его братьев, которым огненная вода и кораллы дороже свободы, передали его речь Белому отцу, и Токеа оставил землю предков. Он не хотел стать поживой врагов своего племени. Великий Дух ослепил краснокожих. Они перестали отличать врагов от братьев. Они позволили бледнолицым заполнить нашу землю, подобно стадам бизонов в широких степях каманчей. И лишь тогда глупцы догадались поднять томагавк, чтобы пасть в неравной борьбе.

Индейцы разом загудели, но ни один из них не мог заглушить в себе боли и возмущения.

Токеа продолжал:

– Их кости покрыты землей, их кровь смыта дождями. Но их землю в чужих руках, по их рекам скользят чужие каноэ. Кони бледнолицых торят новые тропы в их лесах, опустошаемых алчными скупщиками. Там, где бессильны длинные ножи и пули, янкизы [употребляемое индейцами презрительное прозвище американцев] пускают в ход свои раздвоенные языки и огненную воду. Токеа видел священную землю, видел сожженные деревни своего народа. Видел он и своих братьев, видел, как они, подобно свиньям, валяются возле домов с яркими вывесками, марая в навозе томагавки и ружья. Их презирают даже черные рабы.

Последние слова он произнес с потемневшими от ярости глазами. Индейцы глухо взвыли. Токеа обхватил голову руками. Воцарилось долгое молчание. Наконец, один из воинов спросил:

– И великий мико ничего не сказал своим братьям?

Вождь поднял на него глаза, его взгляд был исполнен надменного сочувствия:

– Мой брат, верно, забыл, что наши краснокожие братья за большой рекой сами разорвали узы и предали соплеменников? Лишь глупец говорит свое слово дважды. Наши братья заткнули уши семь солнц назад, когда еще было не поздно поднять томагавк войны, а теперь мико сомкнул уста. Когда он увидел могилы отцов, у него онемел язык. Но бледнолицые теснят и мускогов, скоро они погонят их через Большую реку. Наши братья поставят вигвамы на этом берегу, и тогда Токеа протянет им руку. Его вигвам открыт для них. Он поделится с ними всем, что имеет. И восстановится цепь союза.

Ликующим криком выразили индейцы свое преклонение перед мудростью вождя. Но от этого ему стало еще тяжелее. Не проронив больше ни слова, он опустил голову на грудь.

Солнце садилось за кромку леса на том берегу Натчеза. Меркли золотистые и пурпурные блики на вершинах деревьев. Искристое зеркало реки наливалось темной синевой. Природа отходила ко сну, тихо гася краски своего великолепия.

Мико смотрел вслед дрожащему исчезающему свету. Вождь продолжал сидеть, скрестив ноги, но вот медленно, хотя и без всякого усилия поднялся, не опираясь руками о землю. Это послужило сигналом.

Индейцы встали одновременно и точно таким же образом. Со стороны могло показаться, что они вырастали из земли.

Вождь направился к хижине, отличавшейся от прочих не только величиной, но и наличием дверей и окон. Переступив порог, он закрыл за собой дверь.

Помещение состояло из двух небольших комнат, разделенных ковровым занавесом. Пол и стены были покрыты циновками. Вдоль стен тянулись низкие скамьи, им с помощью пышных охапок меха и постеленных циновок было придано сходство с диванами. У одной из стен стоял длинный стол, сколоченный грубовато и без затей. Над ним висели американский карабин и двуствольный штуцер прекрасной работы, а также - нарезное охотничье ружье. У противоположной стены сложено в ряд традиционное вооружение индейцев: колчаны из оленей и крокодиловой кожи, луки, боевые ножи и томагавки. Посредине лежала довольно вместительная, испещренная богатой инкрустацией сумка. Формой она напоминала ягдташ, а выделкой - вампум и, вероятно, служила для хранения священных атрибутов и снадобий вождя. Как известно, подобные вещи переходят у индейцев от отца к сыну. Это символ власти, внушающий подданным благоговейный страх, подобно скипетрам, тиарам и коронам духовных и светских владык европейских народов.

Между тем сумерки очень быстро сменились полной темнотой, в это время и возникли на пороге две стройные фигурки.

– Мои дочери где-то пропадали, - не поднимая головы, произнес мико.

– Они собирали виноград, который так любит отец, - ответила Канонда.

Она взяла плошку, наполнила ее гроздьями и поставила на стол. Поставила и два других блюда: с вяленой олениной и жареными зернами маиса. Затем из глиняного кувшина налила в кубок какой-то напиток и протянула старику. Тот сделал глоток, отрезал себе несколько кусков мяса и взял горсть маиса. Весь ужин занял столь же мало времени, как и приготовления к нему. Канонда тут же убрала со стола.

– А мои дети не голодны?
– спросил он у дочерей.

– Они уже наелись винограда.

– Пусть так.

Девушка приблизилась к нему и, скрестив на груди руки, упала на колени. Он положил свои ладони ей на плечи, словно благословил ее. И тут она что-то залепетала, слов невозможно было разобрать, казалось, что откуда-то издалека доносится прерывистая мелодия свирели. Но вот заговорила она громче, внятнее, чередуя резкие энергичные интонации племени с мягкой своей женственной речью. Это вдохновенная импровизация так захватила отца, что он начал невольно подпевать ей гортанным голосом.

– Отчего, - выпевала Канонда, - печален взгляд мико окони? Отчего скорбь изменила его лицо? Далеки могилы отцов, но Великий Дух всегда близок. Облака, плывущие в небе, защищают голову мико, скрывают от кровожадных взоров врагов, пока не восстанет он в справедливом гневе...

И Канонда, дав волю грустной, по-дикарски наивной фантазии, пела хвалу подвигам вождя на войне и охоте, поминала его победы и ранения в битвах с ирокезами и бледнолицыми, его поход за Большую реку, превозносила детскую чистоту его помыслов, благородную тоску по могилам отцов, заклинала Великого Духа избавить тропу вождя от терний.

– Моя дочь забыла пропеть славу великому вождю каманчей.

– Она прошепчет ее на ухо, когда каманчи будут в нашем вигваме.

– Пусть так. А разве у Белой Розы нет языка? Или она не знает распева окони?

Канонда обернулась, - за спиной у нее никого не было. Роза исчезла.

– Она у большого дерева, - тяжело вздохнув, сказала Канонда, все еще оглядывая темные углы.

Дело было так: когда девушки входили в вигвам, Роза боязливо замерла на месте в надежде, что мико сразу же после ужина отойдет ко сну. Но когда Канонда упала на колени и послышались столь знакомые звуки вечернего распева, Розе показалось, что она потеряла голову. Роза в замешательстве топталась на месте, то порываясь вперед, то испуганно пятясь. Наконец, она прошмыгнула во вторую комнату, быстро скинула шелковое платье, надела одежду попроще, взяла шерстяное одеяло, укутала им корзину и, крадучись, вернулась на прежнее место. Сердце ее громко стучало, колени дрожали. Она приблизилась к стене, на ощупь отыскала священную сумку и вынула из нее что-то. А потом, пользуясь темнотой, неслышно пробралась к выходу.

Жители деревни уже спали глубоким сном. Силуэты деревьев в отблесках лунного света казались скопищем великанов. Очертания хижин чуть дыбились и кривились от ночных испарений близкой реки. Роза перевела дух и побежала по тропе, ведущей в сторону леса. Не помня себя, задыхаясь под тяжестью ноши, она остановилась перед гигантским дуплом. Тут она обернулась, прислушиваясь к ночным звукам, потом шагнула вперед и замерла. "Чужеземца лихорадит, он погибает от болезни и голода", - подумала она и одним прыжком перемахнула через бревна.