Без галстука и чина,Настроив контрабас,Размашистый мужчинаВзобрался на Парнас.Как друг, облапил Феба,Взял у него авансИ, сочно сплюнув в небо,Сел с Музой в преферанс.
III
Почему-то у «толстых» журналов,Как у толстых девиц средних лет,Слов и рыхлого мяса немало,—Но совсем темперамента нет.
IV
ЧИТАТЕЛЬ
Бабкин смел, — прочел СенекуИ, насвистывая туш,Снес его в библиотеку,На полях отметив: «Чушь!»Бабкин, друг, — суровый критик,Ты подумал ли хоть раз,Что безногий паралитикЛегкой серне не указ?..
V
СТИЛИЗАЦИЯ
К баронессе Аксан’ГравВлез в окно голландский граф.Ауслендер все до словаЗаписал из-под алькова,Надушил со всех сторонИ отправил в «Аполлон»;Через месяц — деньги, лаврыИ кузминские литавры.
VI
ТОНКАЯ РАЗНИЦА
Порой вам «знаменитость»Подаст, забыв маститость,Пять пальцев с миной льва.Зато его супруга(И то довольно туго) —Всегда подаст лишь два.
VII
Немало критиков сейчас,Для развлечения баранов,Ведут подробный счет опискам…Рекомендую в добрый часДать этим мелким василискамГубернский титул «критиканов».
VIII
В АЛЬБОМ БРЮСОВУ
Люди свыклись с древним предрассудком(Сотни лет он был бессменно свят),—Что талант не может быть ублюдком,Что душа и дар — сестра и брат.Но теперь такой рецепт — рутинаИ, увы, не стоит ни гроша:Стиль — алмаз, талант, как хвост павлина,А внутри… бездарная душа.<<1912>> <1922>
Жестокий бог литературы!Давно тебе я не служил:Ленился, думал, спал и жил, —Забыл журнальные фигуры,Интриг и купли кислый ил,Молчанья боль и трепет шкурыИ терпкий аромат чернил…Но странно, верная мечтаНе отцвела — живет и рдеет.Не изменяет красота —Все громче шепчет и смелеет.Недостижимое светлеетИ вновь пленяет высота…Опять идти к ларям впотьмах,Где зазыванье, пыль и давка,Где все слепые у прилавкаУбого спорят о цветах?..Где царь-апломб решает ставки,Где мода — властный падишах…Собрав с мечты душистый мед,Беспечный, как мечтатель-инок,Придешь сконфуженно на рынок, —Орут ослы, шумит народ,В ларях пестрят возы новинок, —Вступать ли в жалкий поединок, —Иль унести домой свой сот?..1912
Поэт. Погиб свободный смех, А мы живем… Тоска в глазах у всех — Что мы споем?Все. Убежав от мертвой злобы, Мы смеялись — ой-ли-ла! Открывалось дно трущобы И чуть-чуть яснела мгла.Но известные утробыСъели юмор — ой-ли-ла!И, исполнен хилой злобы,Юмор стонет, как пила.Художник. Голова горит от тем, Карандаш остер и тонок, Лишь художник тих и нем, Как спеленутый ребенок…Юморист. Врешь! Ребенок Из пеленок Буйно рвется и кричит, А художник, Как заложник, Слышит, видит… и молчит.Поэт. Звени, мой стих, и плачь! Мне хуже всех — Я должен, как палач, Убить свой смех…Все. «Смеха не надо бояться», В смехе последний оплот: Не над чем разве смеяться? Лучше без слов задыхаться Чадом родимых болот?Юморист. Вопрос гораздо проще — Они сказали: «нет!» Друзья, вернемся к теще — Невиннейший сюжет…Все. Он прав — играть не стоит в прятки, Читатель дорогой! Подставь чувствительные пятки И, знай, брыкай ногой.Поэт (запевает). Зять с тещей, сидя на ольхе, Свершали смертный грех… Смешно? Хи-хи. Смешно? Хэ-хэ. Греми, свободный смех!Все. Ноги кверху! Выше, выше… Счастлив только идиот. Пусть же яростней и лише Идиотский смех растет.Превратим старушку-лируВ балалайку. Жарь до слез!Благородную сатируВетер северный унес…<1908>
Гессен сидел с Милюковым в печали.Оба курили и оба молчали.Гессен спросил его кротко, как Авель:«Есть ли у вас конституция, Павел?»Встал Милюков. Запинаясь от злобы,Резко ответил: «Еще бы! Еще бы!»Долго сидели в партийной печали.Оба курили и оба молчали.Гессен опять придвигается ближе:«Я никому не открою — скажи же!»Раненый демон в зрачках Милюкова:«Есть — для кадет! А о прочих ни слова…»Мнительный взгляд на соратника бросив,Вновь начинает прекрасный Иосиф:«Есть ли»… но слезы бегут по жилету —На ухо Павел шепнул ему: «Нету!»Обнялись нежно и в мирной печалиДолго курили и долго молчали.<1909>
Я позвал их, показал им пирог и предложил условия. Большего им и не требовалось.
Ж. Ж. Руссо. «Эмиль»
Устав от дела, бюрократРаз, вечером росистым,Пошел в лесок, а с ним был штат:Союзник с октябристом. Союзник нес его шинель, А октябрист — его портфель… Лесок дрожал в печали, И звери чуть дышали.Вдруг бюрократ достал пирогИ положил на камень:— Друзья! Для ваших верных ногЯ сделаю экзамен — За две версты отсель, чрез брод, Бежите задом наперед. И кто здесь первый будет, Пирог себе добудет.Ушли. Вот слышен конский топ,И октябрист, весь в мыле,Несется к камушку в галоп —Восторг горит на рыле! — Скажи, а где наш общий брат? — Спросил в испуге бюрократ. — Отстал. Под сенью ветел Жида с деньгами встретил…— А где пирог мой? — ОктябристПовел тревожно носом(Он был немножко пессимистПо думским ста запросам). Но бюрократ слегка икнул, Зачем-то в сторону взглянул, Сконфузился, как дева, И показал на чрево.<1909>
Я видел в карете монаха,Сверкнула на рясе звезда…Но что я при этом подумал —Я вам не скажу никогда!Иду и — наткнулся на ШварцаИ в страхе пустился бежать…Ах, что я шептал по дороге —Я вам не решаюсь сказать!Поднялся к знакомой курсистке.Усталый от всех этих дел,Я пил кипяченую воду,Бранился и быстро хмелел.Маруся! Дай правую ручку…Жизнь — радость, страданье — ничто!И молча я к ней наклонился…Зачем? Не скажу ни за что!<1908>
И мы когда-то, как Тиль-Тиль,Неслись за Синей Птицей!Когда нам вставили фитиль —Мы увлеклись синицей.Мы шли за нею много миль —Вернулись с Черной Птицей!Синицу нашу ты, Тиль-Тиль,Не встретил за границей?<1909>
Роза прекрасна по форме и запах имеет приятный,Болиголов некрасив и при этом ужасно воняет.Байрон, и Шиллер, и Скотт совершенны и духом и телом,Но безобразен Буренин, и дух от него нехороший.Тихо приветствую мудрость любезной природы.Ловкой рукою она ярлыки налепляет:Даже слепой различит, что серна, свинья и гиенаТак и должны были быть — серной, свиньей и гиеной.Видели, дети мои, приложения к русским газетам?Видели избранных, лучших, достойных и правых из правых?В лица их молча вглядитесь, бумагу в руках разминая,Тихо приветствуя мудрость любезной природы.<1908>