У двух проституток сидят гимназисты:Дудиленко, Барсов и Блок.На Маше — персидская шаль и монисто,На Даше — боа и платок.Оплыли железнодорожные свечи.Увлекшись азартным банчком,Склоненные головы, шеи и плечиСледят за чужим пятачком.Играют без шулерства. Хочется лютоПорой игроку сплутовать.Да жутко! Вмиг с хохотом бедного плутаЗасунут силком под кровать.Лежи, как в берлоге, и с завистью остройСледи за игрой и вздыхай,—А там на заманчивой скатерти пестройБаранки, и карты, и чай…Темнеют уютными складками платья.Две девичьих русых косы.Как будто без взрослых здесь сестры и братьяВ тиши коротают часы.Да только по стенкам висят офицеры…Не много ли их для сестер?На смятой подушке бутылка мадеры,И страшно затоптан ковер.Стук в двери. «Ну, други, простите, к нам гости!»Дудиленко, Барсов и БлокВстают, торопясь, и без желчи и злостиУходят готовить урок.<1910>
Четыре кавалераДежурят возле сквера, Но Вера не идет.Друзья от скуки судятБока ее и груди, Ресницы и живот.«Невредная блондинка!»«Н-дас, девочка с начинкой…» «Жаль только не того-с!»«Шалишь, а та интрижкаС двоюродным братишкой?» «Ну это, брат, вопрос».Вдали мелькнула Вера.Четыре кавалера С изяществом стрекозГалантно подлетелиИ сразу прямо к цели: «Как спали, хорошо-с?»«А к вам, ха-ха, в окошкоСтучалась ночью кошка…» «С усами… ха-ха-ха!»Краснеет Вера густоИ шепчет: «Будь вам пусто! Какая чепуха…»Подходит пятый лихоИ спрашивает тихо: «Ну, как дела, друзья?»Смеясь шепнул четвертый:«Морочит хуже черта — Пока еще нельзя».«Смотри… Скрывать негоже!Я в очереди тоже…» «Само собой, мой друг».Пять форменных фуражекИ десять глупых ляжек Замкнули Веру в круг.<1910>
Пансионеры дремлют у стены(Их место — только злость и зависть прочим).Стена — спасенье гимназической спины —Приткнулся, и часы уже короче.Но остальным, увы, как тяжело:Переминаются, вздыхают, как тюлени,И, чтоб немножко тело отошло,Становятся громоздко на колени.Инспектор в центре. Левый глаз устал —Косится правым. Некогда молиться!Заметить надо тех, кто слишком вял,И тех, кто не успел еще явиться.На цыпочках к нему спешит с мольбойВзволнованный малыш-приготовишка.(Ужели Смайльс не властен над тобой?!)«Позвольте выйти!» Бедная мартышка…Лишь за порог — все громче и скорейПо коридору побежал вприпрыжку.И злится надзиратель у дверей,Его фамилию записывая в книжку.На правом клиросе серебряный тенорСолирует, как звонкий вешний ветер.Альты за нотами, чтоб не увидел хор,Поспешно пожирают «Gala Peter».Но гимназистки молятся до слезПод желчным оком красной классной дамы,Изящные, как купы белых роз,Несложные и нежные, как гаммы.Порой лишь быстрый и лукавый глазПеремигнется с миловидным басом:И рявкнет яростней воспламененный бас,Условленным томим до боли часом.Директор — бритый дряхленький Кащей,На левом клиросе увлекся разговором.В косые нити солнечных лучейВплыл сизый дым и плавится над хором.Усталость дует ласково в глаза.Хор все торопится — скорей, скорей, скорее…Кружатся стены, пол и образа,И грузные слоны сидят на шее.<1910>
Из-за забора вылезла лунаИ нагло села на крутую крышу.С надеждой, верой и любовью слышу,Как запирают ставни у окна.Луна!О томный шорох темных тополей,И спелых груш наивно-детский запах!Любовь сжимает сердце в цепких лапах,И яблони смеются вдоль аллей.Смелей!Ты там, как мышь, притихла в тишине?Но взвизгнет дверь пустынного балкона,Белея и шумя волнами балахона,Ты проскользнешь, как бабочка, ко мне.В огне…Да — дверь поет. Дождался наконец.А, впрочем, хрип, и кашель, и сморканье,И толстых ног чужие очертанья,Все говорит, что это твой отец.Конец.О носорог! Он смотрит на луну,Скребет бока, живот и поясницу,И, придавив до плача половицу,Икотой нарушает тишину.Ну-ну…Потом в туфлях спустился в сонный сад,В аллее яблоки опавшие сбирает,Их с чавканьем и хрустом пожираетИ в тьму вперяет близорукий взгляд.Назад!К стволу с отчаяньем и гневом я приник.Застыл. Молчу. А в сердце кастаньеты…Ты спишь, любимая? Конечно, нет ответа,И не уходит медленный старик —Привык!Мечтает… Гад! Садится на скамью…Вокруг забор, а на заборе пики.Ужель застряну и в бессильном крикеСвою любовь и злобу изолью?!Плюю…Луна струит серебряную пыль.Светло. Прости!.. В тоске пе-ре-ле-за-ю,Твои глаза заочно ло-бы-за-юИ… с тррреском рву штанину о костыль.Рахиль!Как мамонт бешеный, влачился я, хромой,На улицах луна и кружево каштанов…Будь проклята любовь вблизи отцов тиранов!Кто утолит сегодня голод мой?Домой!..………………..<1910>
Трава на мостовой,И на заборе кошка.Зевая, постовойСвернул «собачью ножку».Натер босой старикЗабор крахмальной жижейИ лепит: Сестры Шик —Сопрана из Парижа.Окно в глухой стене:Открытки, клей, Мадонна,«Мозг и душа», «На дне»,«Гаданье Соломона».Трава на мостовой.Ушла с забора кошка…Семейство мух гурьбойУсеяло окошко.<1910>
О Рахиль, — твоя походкаОтдается в сердце четко…Голос твой, как голубь кроткий,Стан твой — тополь на горе,И глаза твои — маслины,Так глубоки, так невинны,Как… (нажал на все пружины — Нет сравнений в словаре!).Но жених твой… Гром и пушка!Ты и он, — подумай, душка:Одуванчик и лягушка, Мотылек и вурдалак.Эти жесты и улыбки,Эти брючки, эти штрипки…Весь до дна, как клейстер липкий, — Мелкий маклер и пошляк.Но, дитя, всего смешнее,Что в придачу к ГименеюТы такому дуралею Триста тысяч хочешь дать.О Рахиль, царица Вильны!Мысль и логика бессильны, —Этот дикий ребус стильный И Спинозе не понять.<<1919–1920?>><1922>
Склонив хребет, галантный дирижерТалантливо гребет обеими руками.То сдержит оком бешеный напор,То вдруг в падучей изойдет толчками…Кургузый добросовестный флейтист, Скосив глаза, поплевывает в дудку,Впиваясь в скрипку, тоненький, как глист,Визжит скрипач, прижав пюпитр к желудку.Девица-страус, сжав виолончель,Ключицами прилипла страстно к грифу,И, бесконечную наяривая трель,Все локтем ерзает по кремовому лифу.За фисгармонией унылый господинРычит, гудит и испускает вздохи,А пианистка вдруг, без видимых причин,Куда-то вверх полезла в суматохе.Перед трюмо расселся местный лев,Сияя парфюмерною улыбкой,—Вокруг колье из драгоценных дев,Шуршит волной томительной и гибкой…А рядом чья-то mere [24] , в избытке чувствВздыхая, пудрит нос, горящий цветом мака«Ах музыка, искусство из искусств,Безумно помогает в смысле брака!..»<<1919–1920>><1922>Вильно
Завернувши рыбьи костиВ нежно-розовую ткань,Приплелась на елку в гости,Улыбаясь, как тарань.Изогнула зад корытомК стрелке белого чулкаИ кокетливо копытомПодпустила всем жука.И мгновенно так запахлоШипром, псом et cetera [25] ,Что на стенке вдруг зачахлоЭлектрическое бра…Как колтун, торчали кудри,Шейка гнулась, как змея,—И паркет был бел от пудрыНа аршин вокруг нея!Вмиг с апломбом плоской уткиНагло всем закрыла рты:Сплетни, вздор, тупые шутки,Водопады клеветы…Предрассудок… Воспитанье…Почему никто не могЭто чучело бараньеВзять за хвост и об порог?!Грубость? Дерзость? Оскорбленье?Но ведь этот женский гнусОскорбил и мозг, и зренье,Обонянье, слух и вкус…Ржавый стих мой злее шилаИ исполнен озорства:Ведь она мне отравилаМилый вечер Рождества!Ведь Господь, хотя бы в праздник,Мог столкнуть меня с другой…Эх ты, жизнь, скупой лабазник,Хам угрюмый и нагой!<<1916–1918?>><1922>
Хочу отдохнуть от сатиры…У лиры моейЕсть тихо-дрожащие, легкие звуки.Усталые руки На умные струны кладу,Пою и в такт головою киваю…Хочу быть незлобным ягненком,Ребенком,Которого взрослые люди дразнили и злили, —А жизнь за чьи-то чужие грехиЛишила третьего блюда.Васильевский остров прекрасен,Как жаба в манжетах.Отсюда, с балконца,Омытый потоками солнца,Он весел, и грязен, и ясен,Как старый маркер.Над ним углубленная просиньЗовет, и поет, и дрожит…Задумчиво осень,Последние листья желтит.Срывает.Бросает под ноги людей на панель —А в сердце не молкнет свирель:Весна опять возвратится!О зимняя спячка медведя,Сосущего пальчики лап!Твой девственный храпЖеланней лобзаний прекраснейшей леди.Как молью, изъеден я сплином…Посыпьте меня нафталином.Сложите в сундук и поставьте меня на чердак,Пока не наступит весна.<1909>
Облаков жемчужный поясокПолукругом вьется над заливом.На горячий палевый песокМы легли в томлении ленивом.Голый доктор, толстый и большой,Подставляет солнцу бок и спину.Принимаю вспыхнувшей душойДаже эту дикую картину.Мы наги, как дети-дикари,Дикари, но в самом лучшем смысле.Подымайся, солнце, и гори,Растопляй кочующие мысли!По морскому хрену, возле глаз,Лезет желтенькая божия коровка.Наблюдаю трудный перелазИ невольно восхищаюсь: ловко!В небе тают белые клочки.Покраснела грудь от ласки солнца.Голый доктор смотрит сквозь очки.И в очках смеются два червонца.— Доктор, друг! А не забросить намИ белье, и платье в сине море?Будем спины подставлять лучамИ дремать, как галки на заборе…Доктор, друг… мне кажется, что яНикогда не нашивал одежды!Но коварный доктор — о змея —Разбивает все мои надежды:— Фантазер! Уже в закатный часБудет холодно, и ветрено, и сыро.И при том фигуришки у нас:Вы — комар, а я — бочонок жира.Но всего важнее, мой поэт,Что меня и вас посадят в каталажку.Я кивнул задумчиво в ответИ пошел напяливать рубашку.<1909>
Из всех билетов вызубрив четыре,Со скомканной программою в руке,Неся в душе раскаяния гири,Я мрачно шел с учебником к реке.Там у реки блондинка гимназисткаМои билеты выслушать должна.Ах, провалюсь! Ах, будет злая чистка!Но ведь отчасти и ее вина…Зачем о ней я должен думать вечно?Зачем она близка мне каждый миг?Ведь это, наконец, бесчеловечно!Конечно, мне не до проклятых книг.Ей хорошо: по всем — двенадцать баллов,А у меня лишь по закону пять.Ах, только гимназистки без скандаловЛюбовь с наукой могут совмещать!Пришел. Навстречу грозный голос Любы:«Когда Лойола орден основал?»А я в ответ ее жестоко в губы,Жестоко в губы вдруг поцеловал.«Не сметь! Нахал! Что сделал для наукиДекарт, Бэкон, Паскаль и Галилей?»А я в ответ ее смешные рукиРасцеловал от пальцев до локтей.«Кого освободил Пипин Короткий?Ну, что ж? Молчишь! Не знаешь ни аза?»А я в ответ почтительно и кроткоПоцеловал лучистые глаза.Так два часа экзамен продолжался.Я получил ужаснейший разнос!Но, расставаясь с ней, не удержалсяИ вновь поцеловал ее взасос.………………………………………Я на экзамене дрожал, как в лихорадке,И вытащил… второй билет! Спасен!Как я рубил! Спокойно, четко, гладко…Иван Кузьмич был страшно поражен.Бегом с истории, ликующий и чванный,Летел мою любовь благодарить…В душе горел восторг благоуханный.Могу ли я экзамены хулить?<1910>