Мудрейший индивид,Враг всех условных человеческих вериг,Пожравший сорок тысяч книг И даже Ницше величающий буржуем, Однажды был судьбою испытуем Ужасней, чем Кандид: Придя на симфонический концерт И взором холодно блуждая по партеру,Заметил, что сосед, какой-то пошлый ферт, Косится на него, как на пантеру. Потом другой, и третий, и четвертый — И через пять минут почти вся зала, Впивая остроту нежданного скандала,Смотрела на него, как сонм святых на черта. Спокойно индивидВ складное зеркальце взглянул в недоуменье: О, страшный вид!«В зобу дыханье сперло!»Растерянно закрыв программой горло, Во все лопатки, Бежал он из театра,— Краснел, Бледнел И дома принял три облатки Бромистого натра.Зачем же индивид удрал с концерта вспять?Забыл в рассеянности галстук повязать.<1910>
На последние полушкиПокупая безделушки,Чтоб свалить их в ПетербургеВ ящик старого стола,—У поддельных ваз этрусскихЯ нашел двух бравых русских,Зычно спорящих друг с другом,Тыча в бронзу пятерней:«Эти вазы, милый Филя,Ионического стиля!»— «Брось, Петруша! Стиль дорийскийСлишком явно в них сквозит…»Я взглянул: лицо у ФилиБыло пробкового стиля,А из галстука ПетрушиБил в глаза армейский стиль.<1910>Флоренция
Дворник, охапку поленьев обрушивши с грохотом на пол,Шибко и тяжко дыша, пот растирал по лицу.Из мышеловки за дверь вытряхая мышонка для кошек,Груз этих дров квартирант нервной спиной ощутил.«Этот чужой человек с неизвестной фамильей и жизньюМне не отец и не сын — что ж он принес мне дрова?Правда, мороз на дворе, но ведь я о Петре не подумалИ не принес ему дров в дворницкий затхлый подвал».Из мышеловки за дверь вытряхая мышонка для кошек,Смутно искал он в душе старых напетых цитат:«Дворник, мол, создан для дров, а жилец есть объект для услуги.Взять его в комнату жить? Дать ему галстук и „Речь“?»Вдруг осенило его и, гордынею кроткой сияя,Сунул он в руку Петра новеньких двадцать монет,Тронул ногою дрова, благодарность с достоинством принял.И в мышеловку кусок свежего сала вложил.<1911>
Я знаком по последней версииС настроением Англии в Персии И не менее точно знакомС настроеньем поэта Кубышкина,С каждой новой статьей Кочерыжкина И с газетно-журнальным песком.Словом, чтенья всегда в изобилии —Недосуг прочитать лишь Вергилия, А поэт, говорят, золотой.Да еще не мешало б Горация —Тоже был, говорят, не без грации… А Платон, а Вольтер… а Толстой?Утешаюсь одним лишь — к приятелям(Чрезвычайно усердным читателям) Как-то в клубе на днях я пристал:«Кто читал Ювенала, Вергилия?»Но, увы (умолчу о фамилиях), Оказалось — никто не читал!Перебрал и иных для забавы я:Кто припомнил обложку, заглавие, Кто цитату, а кто анекдот,Имена переводчиков, критику…Перешли вообще на пиитику И поехали. Пылкий народ!Разобрали детально Кубышкина,Том шестой и восьмой Кочерыжкина, Альманах «Обгорелый фитиль»,Поворот к реализму ПоплавкинаИ значенье статьи Бородавкина «О влиянье желудка на стиль»…Утешенье, конечно, большущее…Но в душе есть сознанье сосущее, Что я сам до кончины моей,Объедаясь трухой в изобилии,Ни строки не прочту из Вергилия В суете моих пестреньких дней!<1911>
Метранпаж октавой низкой Оглушил ученика: «Васька, дьявол, тискай, тискай! Что валяешь дурака?Рифмачу для корректуры надо оттиск отослать…»Васька брюхом навалился на стальную рукоять. У фальцовщиц тоже гонка — Влажный лист шипит по швам. Сочно-белые колонки Набухают по столам.Пальцы мчатся, локти ходят, тараторят языки,Непрерывные движенья равномерны и легки. А машины мягко мажут Шрифт о вал и вал о вал, Рычаги бесшумно вяжут За овалами овал.«Пуф, устала, пуф, шалею, наглоталась белых кип!»Маховик жужжит и гонит однотонный, тонкий скрип. У наборных касс молчанье. Свисли груши-огоньки, И свинец с тупым мерцаньем Спорко скачет из руки.Прейскуранты, проза, вирши, каталоги и счетаСвеют нежную невинность белоснежного листа… В грязных ботиках и шубе Арендатор фон-дер-Фалл, Оттопыривая губы, Глазки выпучил на вал.Кто-то выдумал машины, народил для них людей.Вылил буквы, сделал стены, окна, двери, пол. Владей! Пахнет терпким терпентином. Под машинное туше С липким чмоканьем змеиным Ходят жирные клише,Шрифт, штрихи, заказы, сказки, ложь и правда, бред и гнус.Мастер вдумчиво и грустно краску пробует на вкус. В мертво-бешеной погоне Лист ныряет за листом. Ток гудит, машина стонет — Слышишь в воздухе густом:«Пуф, устала, пуф, шалею. Слишком много белых кип!»Маховик жужжит и гонит однотонный тонкий скрип.<1910>
Все мозольные операторы,Прогоревшие рестораторы, Остряки-паспортисты,Шато-куплетисты и биллиард-оптимистыВалом пошли в юмористы.Сторонись!Заказали обложки с макаками,Начинили их сорными злаками:Анекдотами длинно-зевотными,Остротами скотными,ЗубоскальствомИ просто нахальством.Здравствуй, юмор российский,Суррогат под-английский!Галерка похлопает,Улица слопает…Остальное — не важно.Раз-раз!В четыре странички рассказ —Пожалуйста, смейтесь:Сюжет из пальца,Немножко сальца,Психология рачья,Радость телячья,Штандарт скачет,Лейкин в могиле плачет:Обокрали, канальи!Самое время для ржанья!Небо, песок и вода,Посреди — улюлюканье травли…Опостыли исканья,Павлы полезли в Савлы,Страданье прокисло в нытье,Безрыбье — в безрачье…Положенье собачье!Чем наполнить житье?Средним давно надоелиКакие-то (черта ль в них!) цели —Нельзя ли попроще: театр в балаган,Литературу в канкан.Рынок требует смеха!С пылу, с жару,Своя реклама,Побольше гама(Вдруг спрос упадет!),Пятак за пару —Держись за живот:Самоубийство и Дума,Пародии на пародии,Чревоугодие,Комический случай в Батуме,Самоубийство и Дума,Случай в спальнеВо вкусе армейской швальни,Случай с пьяным в Калуге,Измена супруги,Самоубийство и Дума…А жалко: юмор прекрасен —Крыловских ли басен,Иль Чеховских «Пестрых рассказов»,Где строки, как нити алмазов,Где нет искусства смешитьДо потери мысли и чувства,Где есть… просто искусствоВ драгоценной оправе из смеха.Акулы успеха!Осмелюсь спросить —Что вы нанизали на нить?Картонных паяцев. Потянешь — смешно,Потом надоест — за окно.Ах, скоро будет тошнитьОт самого слова «юмор»!..<1911>
…песню пропойте,Где злость не глушила бы смеха —И вам, точно чуткое эхо,В ответ молодежь засмеется.Из письма «группы киевских медичек» к автору
Голова, как из олова.Наплевать!Опущусь на кроватьИ в подушку зарою я головуИ закрою глаза.Оранжево-сине-багровые кольцаЗавертелись, столкнулись и густо сплелись,В ушах золотые звенят колокольцы,И сердце и ноги уходят в черную высь,Весело! Общедоступно и просто:Уткнем в подушку нос и замрем —На дне подушки, сбежав с погоста,Мы бодрый смех найдем.Весело, весело! Пестрые хариЩелкают громко зубами,Проехал черт верхом на гитареС большими усами. Чирикают пташки, Летают барашки, Плодятся букашки, и тучки плывут. О грезы! О слезы! О розы! О козы! Любовь, упоенье и ра-до-стный трудВесело, весело! В братской могилеЩелкайте громче зубами.Одни живут, других утопили,А третьи — сами. Три собачки на дворе Разыграли кабаре: Широко раскрыли пасти И танцуют в нежной страсти. Детки прыгают кругом И колотят псов прутом. «У Егора на носу Черти ели колбасу…»Весело, весело, весело, весело!Щелкайте громче зубами.Одни живут, других повесили,А третьи — сами…Бесконечно-милая группа божьих коровок!Киевлянки-медички! Я смеюсь на авось.Бодрый смех мой, может, и глуп и неловокДругого сейчас не нашлось.Но когда вашу лампу потушат,И когда вы сбежите от всех,И когда идиоты задушатВашу мысль, вашу радость и смех,—Эти вирши, смешные и странныеПоложите на ноты и пойте, как пьяные:И тогда, о смею признаться,Вы будете долго и дико смеяться!<1910>
Во имя чего уверяют,Что надо кричать — «рад стараться!»? Во имя чего заливаютПомоями правду и свет? Ведь малые дети и галкиДруг другу давно рассказали, Что в скинии старой лишь палкиДа тухлый, обсосанный рак… Без белых штанов с позументомУгасло бы солнце на небе? Мир стал бы без них импотентом?И груши б в садах не росли?.. Быть может, не очень приличноСредь сладкой мелодии храпа С вопросом пристать нетактичным:Во имя, во имя чего? Но я ведь не действую скопом:Мне вдруг захотелось проверить, Считать ли себя мне холопомИль сыном великой страны… Чины из газеты «Россия»,Прошу вас, молю вас — скажите (Надеюсь, что вы не глухие),Во имя, во имя чего?!<1911>
В минуты,Когда, озираясь, беспомощно ждешь перемены, НевольноСкуратова образ всплывает, как призрак гангрены… О счастье,Что в мир мы явились позднее, чем предки! Все лучшеПо Чехову жить, чем биться под пытками в клетке… Что мукиДуховных застенков, смягченных привычной печалью, Пред адомХрустящих костей и мяса под жадною сталью? У нас ведьСимфонии, книги, поездки в Европу… и Дума — При ГрозномТак страшно и так бесконечно угрюмо… Умрем мы,И дети умрут, и другое придет поколенье — В минутыПовышенных, новых и острых сомнений Вновь скажутОни, озираясь с беспомощным смехом угрюмым: «О счастье,Что мы родились после той удивительной Думы! Все лучшеК исканиям новым идти, томясь и срываясь, Чем, молча,Позором своим любоваться, в плену задыхаясь».<1911>
Лекционная религия пудами прибывает.На безверье заработать можно очень хорошо.Современные банкроты испугались беспроблемья —Отрыгнув Проблему Пола, надо ж что-нибудь жевать!Много есть на свете мяса, покупающего книги,Заполняющего залы из-за месячных проблем.Кто-то хитрый и трусливый первый крикнул рыбье слово,И сбежались остальные, как на уличный скандал!Успокоиться так любо! Дай им с формулами веру,С иностранными словами, с математикой тоски.Брось им кость для нудных споров о Великом НезнакомцеЭта тема бесконечна для варьяций индюков.Как приятно строить мостик из бездарных слов и воплейИ научно морщить брови, и мистически сопеть…И с куриным самомненьем сожалеть о тех «незрячих»,Кто, закрыв лицо руками, целомудренно молчит.С авиатикою слабо… И уже надоедаетКаждый день читать, как Игрек грудь и череп раздробил…От идей слова остались, а от слов остались буквы —Что нам стоит! Можно к Небу на безверье полететь.На Шаляпина билеты достают одни счастливцы.Здесь же можно за полтинник вечность щупать за бока!Мой знакомый, Павел Стружкин, замечательная личность:Он играет на бильярде, как армейский капитан.Двести двадцать слов он знает на российском диалектеИ завязывает галстук на двенадцать номеров.Но вчера я на заборе увидал с тоской афишу:Павел Стружкин. «Бог и вечность». Бедный Тенишевский зал!Вам смешно? А мне нисколько. Я его не буду слушать,Ну а вам не удержаться, мой читатель дорогой…Можно вволю посмеяться, покричать, побесноваться —Кой-кому сия проблема заменяет даже цирк.«Скучно жить на белом свете!» — Это Гоголем открыто,До него же — Соломоном, а сейчас — хотя бы мной.<1910>
На Одёрской площади понурые одры,Понурые лари и понурые крестьяне.Вкруг Одёрской площади груды пестрой рвани:Номера, лабазы и постоялые дворы. Воняет кожей, рыбой и клеем, Машина в трактире хрипло сипит.Пыль кружит по улице и забивает рот,Въедается в глаза, клеймит лицо и ворот.Боровы с веревками оживляют городИ, моргая веками, дрыхнут у ворот. Заборы-заборы-заборы-заборы. Мостки, пустыри и пыльный репей.Коринфские колонны облупленной семьейПоддерживают кров «Мещанской Богадельни».Средь нищенских домов упорно и бесцельноУгрюмо-пьяный чуйка воюет со скамьей. Сквозь мутные стекла мерцают божницы. Два стражника мчатся куда-то в карьер.Двадцать пять церквей пестрят со всех сторон:Лиловые и желтые и белые в полоску.Дева у окна скребет перстом прическу.В небе караван тоскующих ворон. Воняет клеем, пылью и кожей. Стемнело. День умер. Куда бы пойти?..На горе бомондное гулянье в «Городке»:Извилистые ухари в драконовых жилетахИ вспухшие от сна кожевницы в корсетахПолзут кольцом вкруг «музыки», как стая мух в горшке. Кларнет и гобой отстают от литавров. «Как ночь-то лунаста!» — «Лобзаться-с вкусней!»А внизу за гривенник волшебный новый яд —Серьезная толпа застыла пред экраном:«Карнавал в Венеции». «Любовник под диваном».Шелушат подсолнухи, вздыхают и кряхтят… Мальчишки прильнули к щелкам забора. Два стражника мчатся куда-то в карьер.<1911>