на главную - закладки

Чтение онлайн

КНИГИ

switch

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Том 1. Стихотворения. Рассказы
на обложку

Бунин Иван Алексеевич
Шрифт:

Дамаск, 1907

Каин

Баальбек воздвиг в безумии Каин.

Сирийск. предания.
Род приходит, уходит,  И земля пребывает вовек… Нет, он строит, возводит  Храм бессмертных племен — Баальбек. Он — убийца, проклятый,  Но из рая он дерзко шагнул. Страхом Смерти объятый,  Все же первый в лицо ей взглянул. Жадно ищущий бога,  Первый бросил проклятье ему. И, достигнув порога.  Пал, сраженный, увидевши — тьму. Но и в тьме он восславит  Только Знание, Разум и Свет — Башню Солнца поставит,  Вдавит в землю незыблемый след. И глаза великана  Красной кровью свирепо горят, И долины Ливана  Под великою ношей гудят. Синекудрый, весь бурый,  Из пустыни и зноя литой, Опоясан он шкурой,  Шкурой льва, золотой и густой. Он спешит, он швыряет,  Он скалу на скалу громоздит. Он дрожит, умирает…  Но творцу отомстит, отомстит!

<1906–1907>

Закон

Во имя бога, вечно всеблагого! Он, давший для писания тростник, Сказал: блюди написанное слово И делай то, что обещал язык. Приняв закон, прими его вериги. Иль оттолкни — иль всей душою чти: Не будь ослом, который носит книги Лишь потому, что их велят нести.

<1906–1907>

Мандрагора

Цветок Мандрагора из могил расцветает, Над гробами зарытых возле виселиц черных. Мертвый соками тленья Мандрагору питает — И она расцветает в травах диких и сорных. Брат Каин, взрастивший Мандрагору из яда! Бог убийцу, быть может, милосердно осудит. Но палач — не убийца: он — исчадие ада, И цветок, полный яда, бог тебе не забудет!

1906–1907

С обезьяной

Ай, тяжела турецкая шарманка! Бредет седой согнувшийся хорват По дачам утром. В юбке обезьянка Бежит за ним, смешно поднявши зад. И детское и старческое что-то В ее глазах печальных. Как цыган, Сожжен хорват. Пыль, солнце, зной, забота.. Далеко от Одессы на Фонтан! Ограды дач еще в живом узоре — В тени акаций. Солнце из-за дач Глядит в листву. В аллеях блещет море… День будет долог, светел и горяч. И будет сонно, сонно. Черепицы Стеклом светиться будут. Промелькнет Велосипед бесшумным махом птицы. Да прогремит в немецкой фуре лед. Ли, хорошо напиться! Есть копейка, А вон киоск: большой стакан воды Даст с томною улыбкою еврейка… Но путь далек… Сады, сады, сады… Зверок устал, — взор старичка-ребенка Томит тоской. Хорват от жажды пьян. Но пьет зверок: лиловая ладошка Хватает жадно пенистый стакан. Поднявши брови, тянет обезьяна, А он жует засохший белый хлеб И медленно отходит в тень платана… Ты далеко, Загреб!

1906–1907

Александр в Египте

К оракулу и капищу Сиваха Шел Александр. Дыханием костра Дул ветер из пустыни. Тучи праха Темнили свет и рвали ткань шатра. Из-под шатра с верблюда, в тучах пыли, Он различал своих проводников: Два ворона на синих крыльях плыли, Борясь с косыми вихрями песков. И вдруг упали вихри. И верблюды Остановились: медленно идет Песками змей, весь черный. Изумруды Горят на нем. Глаза — как мутный лед. Идет — и вот их двое: он, Великий, И змей, дрожащий в солнечном огне, Рогатый, мутноглазый, черноликий, Весь в самоцветах пышных, как в броне. «Склони чело и дай дорогу змею!» — Вещает змей. И замер царь… О да! Кто назовет вселенную своею? Кто властелином будет? И когда? Он, символ и зловещий страж Востока, Он тоже царь: кто ж примет власть богов? Не вы, враги. Грядущий бог далеко, Но он придет, друг темных рыбаков!

<1906–1907>

Бог

Дул с моря бриз, и месяц чистым рогом Стоял за длинной улицей села. От хаты тень лежала за порогом, И хата бледно-белою была. Дул южный бриз, и ночь была тепла. На отмелях, на берегу отлогом, Волна, шумя, вела беседу с богом, Не поднимая сонного чела. И месяц наклонялся к балке темной, Грустя, светил на скалы, на погост. А бог был ясен, радостен и прост: Он в ветре был, и моей душе бездомной — И содрогался синим блеском звезд В лазури неба, чистой и огромной.

7. VI.08

Саваоф

Я помню сумрак каменных аркад, В средине свет — и красный блеск атласа В сквозном узоре старых царских врат, На золотой стене иконостаса. Я помню купол грубо-голубой: Там Саваоф, с простертыми руками, Над скудною и темною толпой, Царил меж звезд, повитых облаками. Был вечер, март, сияла синева Из узких окон, в куполе пробитых, Мертво звучали древние слова. Весенний отблеск был на скользких плитах — И грозная седая голова Текла меж звезд, туманами повитых.

28. VII.08

Долина Иосафата

Отрада смерти страждущим дана. Вы побелели, странники, от пыли, Среди врагов, в чужих краях вы были. Но вот вам отдых, мир и тишина. Гора полдневным солнцем сожжена, Русло Кедрона ветры иссушили. Но в прах отцов вы посохи сложили, Вас обрела родимая страна. В ней спят цари, пророки и левиты. В блаженные обители ея Всех, что в чужбине не были убиты, Сбирает милосердый судия. По жестким склонам каменные плиты Стоят раскрытой Книгой Бытия.

20. VIII.08

Бедуин

За Мертвым морем — пепельные грани Чуть видных гор. Полдневный час, обед. Он выкупал кобылу в Иордане И сел курить. Песок как медь нагрет. За Мертвым морем, в солнечном тумане, Течет мираж. В долине — зной и свет, Воркует дикий голубь. На герани, На олеандрах — вешний алый цвет. И он дремотно ноет, воспевая Зной, олеандр, герань и тамарикс. Сидит как ястреб. Пегая абая Сползает с плеч… Поэт, разбойник, гикс. Вон закурил — и рад, что с тонким дымом Сравнит в стихах вершины за Сиддимом.

20. VIII.08

Открыты окна. В белой мастерской…

Открыты окна. В белой мастерской Следы отъезда: сор, клочки конверта. В углу стоит прямой скелет мольберта. Из окон тянет свежестью морской. Дни все светлей, все тише, золотистей — И ни полям, ни морю нет конца. С корявой, старой груши у крыльца Спадают розовые листья.

28. VIII.08

Художник

Хрустя по серой гальке, он прошел Покатый сад, взглянул по водоемам, Сел на скамью… За новым белым домом Хребет Яйлы и близок и тяжел. Томясь от зноя, грифельный журавль Стоит в кусте. Опущена косица, Нога — как трость… Он говорит: «Что, птица? Недурно бы на Волгу, в Ярославль!» Он, улыбаясь, думает о том, Как будут выносить его — как сизы На жарком солнце траурные ризы, Как желт огонь, как бел на синем дом. «С крыльца с кадилом сходит толстый поп. Выводит хор… Журавль, пугаясь хора, Защелкает, взовьется от забора — И ну плясать и стукать клювом в гроб!» В груди першит. С шоссе несется пыль, Горячая, особенно сухая. Он снял пенсне и думает, перхая: «Да-с, водевиль… Все прочее есть гиль».

1908

Баба-Яга

Гулкий шум в лесу нагоняет сон —  К ночи на море пал сырой туман. Окружен со всех с четырех сторон  Темной осенью островок Буян. А еще темней — мой холодный сруб,  Где ни вздуть огня, пи топить ее смей, А в окно глядит только бурый дуб,  Под который смерть закопал Кощей. Я состарилась, изболелась вся —  Десять сот годов берегу ларец! Будь огонь в светце — я б погрелася,  Будь дрова в печи — похлебала б щец, Да огонь — в морях мореходу весть,  Да на много верст слышен дым от лык… Черт тебе велел к черту в слуги лезть,  Дура старая, неразумный шлык!
1-789101112131415161718192021-94
Поделиться с друзьями:
© 2024 xBook

Почта для связи: xbook.shoplift810@passfwd.com