Так пела русалка над синей рекой,Полна непонятной тоской;И шумно катясь, колебала рекаОтраженные в ней облака.
Баллада («Куда так проворно, жидовка младая!..»)
Куда так проворно, жидовка младая?Час утра, ты знаешь, далек…Потише, распалась цепочка златая,И скоро спадет башмачок.Вот мост! Вот чугунные влево перилыБлестят от огня фонарей;Держись за них крепче, устала, нет силы!..Вот дом – и звонок у дверей.Безмолвно жидовка у двери стояла,Как мраморный идол бледна;Потом, за снурок потянув, постучала…И кто-то взглянул из окна!..И страхом и тайной надеждой пылая,Еврейка глаза подняла,Конечно, ужасней минута такаяСтолетий печали была;Она говорила: «Мой ангел прекрасный!Взгляни еще раз на меня…Избавь свою Сару от пытки напрасной,Избавь от ножа и огня…Отец мой сказал, что закон МоисеяЛюбить запрещает тебя.Мой друг, я внимала отцу не бледнея,Затем, что внимала любя…И мне обещал он страданья, мученья,И нож наточил роковой;И вышел… Мой друг, берегись его мщенья,Он будет, как тень, за тобой…Отцовского мщенья ужасны удары,Беги же отсюда скорей!Тебе не изменят уста твоей СарыПод хладной рукой палачей.Беги!..» Но на лик, из окна наклоненный,Блеснул неожиданный свет…И что-то сверкнуло в руке обнаженной,И мрачен глухой был ответ;И тяжкое что-то на камни упало,И стон раздался под стеной;В нем всё улетающей жизнью дышалоИ больше, чем жизнью одной!Поутру, толпяся, народ изумленныйКричал и шептал об одном:Там в доме был русский, кинжалом пронзенный,И женщины труп под окном.
Гусар
Гусар! Ты весел и беспечен,Надев свой красный доломан.Но знай: покой души не веченИ счастье на земле – туман!Крутя лениво ус задорный,Ты вспоминаешь стук пиров,Но берегися думы черной –Она черней твоих усов.Пускай судьба тебя голубитИ страсть безумная смешит;Но и тебя никто не любит,Никто тобой не дорожит.Когда ты, ментиком блистая,Торопишь серого коня,Не мыслит дева молодая:«Он здесь проехал для меня».Когда ты вихрем на сраженьеЛетишь бесчувственный герой,Ничье, ничье благословеньеНе улетает за тобой.Гусар! Ужель душа не слышитВ тебе желания любви?Скажи мне, где твой ангел дышит?Где очи милые твои?Молчишь – и ум твой безнадежней,Когда полнее твой бокал!Увы – зачем от жизни прежнейТы разом сердце оторвал!..Ты не всегда был тем, что ныне,Ты жил, ты слишком много жил,И лишь с последнею святынейТы пламень сердца схоронил.
Стихотворения, 1833
Юнкерская молитва
Царю небесный!Спаси меняОт куртки тесной,Как от огня.От маршировкиМеня избавь,В парадировкиМеня не ставь.Пускай в манежеАлёхин глас [45]Как можно режеТревожит нас.Еще моленьеПрошу принять –В то воскресеньеДай разрешеньеМне опоздать.Я, царь всевышний,Хорош уж тем,Что просьбой лишнейНе надоем.
45
«Алёхин глас»– речь идет о преподавателе юнкерской школы Алексее Степановиче Стунееве.
Стихотворения, 1833–1834
«На серебряные шпоры…»
На серебряные шпорыЯ в раздумии гляжу;За тебя, скакун мой скорый,За бока твои дрожу.Наши предки их не зналиИ, гарцуя средь степей,Толстой плеткой погонялиНедоезжаных коней.Но с успехом просвещеньяВместо грубой стариныВведены изобретеньяЧужеземной стороны;В наше время кормят, холят,Берегут спинную честь…Прежде били – нынче колют!..Что же выгодней? – бог весть!..
«В рядах стояли безмолвной толпой…»
В рядах стояли безмолвной толпой,Когда хоронили мы друга,Лишь поп полковой бормотал, и поройРевела осенняя вьюга.Кругом кивера над могилой святойНедвижны в тумане сверкали;Уланская шапка да меч боевойНа гробе дощатом лежали.И билося сердце в груди не одно,И в землю все очи смотрели,Как будто бы всё, что уж ей отдано,Они у ней вырвать хотели.Напрасные слезы из глаз не текли,Тоска наши души сжимала;И горсть роковая прощальной земли,Упавши на гроб, застучала.Прощай, наш товарищ, не долго ты жил,Певец с голубыми очами;Лишь крест деревянный себе заслужилДа вечную память меж нами!
Стихотворения, 1835
«Опять, народные витии…»
1
Опять, народные витии,За дело падшее ЛитвыНа славу гордую РоссииОпять шумя восстали вы.Уж вас казнил могучим словомПоэт, восставший в блеске новомОт продолжительного сна,И порицания покровомОдел он ваши имена.
2
Что это: вызов ли надменный,На битву ль бешеный призыв?Иль голос зависти смущенной,Бессилья злобного порыв?..Да, хитрой зависти ехиднаВас пожирает; вам обиднаВеличья нашего заря;Вам солнца божьего не видноЗа солнцем русского царя.
3
Давно привыкшие венцамиИ уважением играть,Вы мнили грязными рукамиВенец блестящий запятнать.Вам непонятно, вам несродноВсё, что высоко, благородно;Не знали вы, что грозный щитЛюбви и гордости народнойОт вас венец тот сохранит.
4
Безумцы мелкие, вы правы,Мы чужды ложного стыда!………………
5
Но честь России невредима.И вам смеясь внимает свет…Так в дни воинственные Рима,Во дни торжественных побед,Когда триумфом шел ФабрицийИ раздавался по столицеВосторга благодарный клик,Бежал за светлой колесницейОдин наемный клеветник.
<Эпиграмма на Н. Кукольника>
В Большом театре я сидел,Давали Скопина – я слушал и смотрел. [46]Когда же занавес при плесках опустился,Тогда сказал знакомый мне один:– Что, братец! Жаль! – Вот умер и Скопин!..Ну, право, лучше б не родился.
Стихотворения, 1836
46
«Давали Скопина»– имеется в виду псевдопатриотическая пьеса Н. В. Кукольника «Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский», которая шла в Петербурге на сцене Александринского и Большого театров начиная с 1835 г. Пьеса получила одобрение в официальной прессе; с ее критикой выступил В. Г. Белинский: «…драма совсем не изящна… когда ум творит без участия чувства и фантазии, то всегда делает нелепости и промахи против здравого смысла» (Белинский, т. II, с. 133).
Ликует буйный Рим… Торжественно гремитРукоплесканьями широкая арена:А он – пронзенный в грудь – безмолвно он лежит,Во прахе и крови скользят его колена…И молит жалости напрасно мутный взор:Надменный временщик и льстец его сенаторВенчают похвалой победу и позор…Что знатным и толпе сраженный гладиатор?Он презрен и забыт… Освистанный актер.И кровь его течет – последние мгновеньяМелькают, – близок час… Вот луч воображеньяСверкнул в его душе… Пред ним шумит Дунай…И родина цветет… Свободный жизни край;Он видит круг семьи, оставленный для брани,Отца, простершего немеющие длани,Зовущего к себе опору дряхлых дней…Детей играющих – возлюбленных детей.Все ждут его назад с добычею и славой,Напрасно – жалкий раб, – он пал, как зверь лесной,Бесчувственной толпы минутною забавой…Прости, развратный Рим, – прости, о край родной…Не так ли ты, о европейский мир,Когда-то пламенных мечтателей кумир,К могиле клонишься бесславной головою,Измученный в борьбе сомнений и страстей,Без веры, без надежд – игралище детей,Осмеянный ликующей толпою! [48]И пред кончиною ты взоры обратилС глубоким вздохом сожаленьяНа юность светлую, исполненную сил,Которую давно для язвы просвещенья,Для гордой роскоши беспечно ты забыл:Стараясь заглушить последние страданья,Ты жадно слушаешь и песни стариныИ рыцарских времен волшебные преданья –Насмешливых льстецов несбыточные сны.
47
Я вижу перед собой лежащего гладиатора…Байрон.
(Англ.).
48
В стихах «Когда-то пламенных мечтателей кумир»и следующих четырех Лермонтов говорит о крушении надежд, возлагавшихся на революционные движения в Европе в конце XVIII и первой трети XIX в., о духовном кризисе, охватившем «европейский мир» в период послереволюционной реакции.
Еврейская мелодия
(Из Байрона)
Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей!Вот арфа золотая:Пускай персты твои, промчавшися по ней,Пробудят в струнах звуки рая.И если не навек надежды рок унес,Они в груди моей проснутся,И если есть в очах застывших капля слез –Они растают и прольются.Пусть будет песнь твоя дика. Как мой венец,Мне тягостны веселья звуки!Я говорю тебе: я слез хочу, певец,Иль разорвется грудь от муки.Страданьями была упитана она,Томилась долго и безмолвно;И грозный час настал – теперь она полна,Как кубок смерти, яда полный.
В альбом
(Из Байрона)
Как одинокая гробницаВниманье путника зовет,Так эта бледная страницаПусть милый взор твой привлечет.И если после многих летПрочтешь ты, как мечтал поэт,И вспомнишь, как тебя любил он,То думай, что его уж нет,Что сердце здесь похоронил он.
Эпиграмма («Под фирмой иностранной иноземец…»)
Под фирмой иностранной иноземецНе утаил себя никак –Бранится пошло: ясно немец,Похвалит: видно, что поляк.