Чтение онлайн

— Помогать. — Всадник кивнул в сторону городской окраины: — Там идет наша отара. — И ускакал.

Доможаков вернулся продолжать прием посетителей. Уходя, он сказал Лутонину:

— В наших условиях перегоны — беда.

В резком кивке головы Лутонин прочитал недосказанное: «Учтите это!»

Впереди овечьего потока шла девушка в широком, без пояса, висевшем складками длинном платье, которое почти мело подолом мостовую. На голове у нее было сложное — ветхозаветное, назвал его Лутонин, — сооружение: яркий, многоцветный шерстяной платок, завязанный по особому хакасскому способу, когда спереди платок напоминает кокошник, а сзади собранные вместе концы ниспадают как петушиный хвост. Из-под платка на спину и плечи девушки спускались десятка два черных косичек. И все убранство выглядело своеобразной короной.

Девушка шла медленно, плавно, приноравливаясь к усталому овечьему шагу. Сама она тоже сильно устала и опиралась на длинную палку, но делала это неприметно, и казалось, что палка у нее только знак высокого положения.

— Ну, расквитался со всеми, — сказал, подходя к Лутонину, бывший директор конного завода Застреха. — Можно ехать.

Они стояли на углу улицы, в которую вливалась отара. Застреха без умолку говорил, помогая разговору руками, плечами, головой, всеми складками дряблого, но подвижного лица.

— Посмотрите, как идет!.. — сказал он про передовую чабанку. — Пава, овечья царица. Между прочим, у чабанов и чабанок всегда такой важный вид. Сказывается работа: овцы ходят не торопясь, так же привыкают и чабаны.

Запыленные овечьи головы и спины были похожи на булыжники, вся отара — на булыжную мостовую, которая тихонько плывет, постукивая камнем о камень.

С овцами было еще хлопотней, чем с жеребятами: они легче проникали в ворота, калитки, сквозь плетни, заборы; отбившись, начинали соваться куда попало; многие так оттопали себе ноги, что не могли идти; их везли на подводах; за главной массой отары тянулся длинный хвост еле-еле ковыляющих. Унылое, печальное шествие, над которым, казалось, и пыль-то клубится устало.

Вся чабанская бригада была из женщин; всех украшали сходные меж собой короны из ярких платков и темных волос, разнящиеся только по числу кос. Девушки-хакаски, соблюдающие национальные обычаи, носят много кос; замужние — две косы, перекинутые на грудь и связанные концами.

При перегоне через город чабанкам помогали табунщики, а распоряжался всеми Урсанах Кучендаев, пеший, маленький сухой старичок, с пушистыми, добела поседелыми волосами, с такой же бородой, — истый одуванчик, — в мягкой ватной стеганке, в бсскаблучных, вроде кожаных чулок, сапожках и большой лохматой шапке из шкуры рыжеватого степного волка. Эту теплейшую шапку Урсанах носил чаще в руках, чем на голове. Судя по седине, ему был век, а по быстроте, ловкости, легкости походки и всех движений — вдвое меньше. Главнейшими в нем были именно эти черты: быстрота, легкость, почти невесомость. Получился затор, куда-нибудь забежала овца, начал спотыкаться ягненок — Урсанах тут как тут, подает команду, сам гонит овцу, берет ягненка на руки, несет на подводу.

— Почему их гонят через город? — спросил Лутонин.

— Здесь не Казахстан, — Застреха с радостью перескочил на новую тему. — Там всякие перегоны, отгоны — установившийся годами, нормальный быт. То идут на Джейляу, то обратно, Джейля-я-у-у… Слово-то какое! — он щелкнул пальцами. — Песня. Гимн. Джей-ля-у… Услышишь — и уже сыт. Там и скотопрогонные дороги, и колодцы, и кормовые базы. Там перегон не отличается от нормальной пастьбы. А здесь — несчастье: то нет еды, то питья. И гнать-то некуда. Все земли расписаны по колхозам, совхозам. Везде мешанина: пастбище, сенокос, поле, огород. Дорога в ширину брички, дальше не замай, чужое. И крутишься как червяк. У нас перегнать табун, отару — такая шахматная партия!.. — И он схватился за голову. — Вы думаете, что мы сдуру тащимся через город, по этой тверди, — постучал каблуком о жесткую дорогу. — А если кругом подсобные хозяйства, рабочие огороды, и за войну так размежевали землю… да появись там с нашим эшелоном — весь город станет напоперек. Вот почему пересчитываем булыжники. Во-от.

— Когда же они прибредут домой?

— Овцы через неделю, жеребята пораньше.

— И половина останется без ног?

— А здесь и говорят: «Избавьте от перегона, я лучше умру дома».

Выехали на грузовом трехтонном автомобиле, разместившись в кузове на мешках, ящиках и чемоданах. Народу собралось изрядно. Урсанах и Застреха, которые приезжали на совещание коневодов, Лутонин и его жена, и никому не знакомый молодой человек в походном снаряжении.

Дул сильный ветер, по всему городу столбами, тучами, космами носилась пыль. На юге и западе Хакассии стоят высокие горы, — когда в степной котловине уже весна, пашут, сеют, распускаются цветы, деревья, — на высотах лежит еще снег; оттуда, как горные потоки, мчится тяжелый морозный ветер, он теснит легкий нагретый воздух котловины, и тот вихрями улетает к небу.

Город Абакан — молодой, многие улицы еще без мостовых, сильно избиты колесами. И машина качалась, подпрыгивала, громко стучала. Пока выбирались из города, все молчали. Урсанах и Застреха приглядывались к Лутониным, а Лутонины приглядывались к ним — ведь предстояло работать вместе.

Незнакомец в походном снаряжении не интересовал никого: доедет, куда ему надо, — и прощай! Но сам он, напротив, был очень заинтересован своими спутниками и, как только вырвались из города на гладкую степную дорогу, склонился к Урсанаху и спросил:

— Куда едешь, товарищ?

Урсанах молча кивнул вдаль. Он принял незнакомца за туриста, — дорожный мешок с лямками, в отдельном узле палатка, через плечо фотоаппарат, — а старик не любил туристов: когда все порядочные люди работают либо отдыхают, эти шляются, донимают всякими расспросами и тут же забывают, что им скажешь. Едва успела кончиться война, уже пошли, нет будто другого дела. На таких не стоит тратить слова.

— В какой улус? — допытывался незнакомец.

— Не в улус.

— А куда же?

— Далеко, в степь.

Наконец незнакомец понял, что с ним не хотят разговаривать, закурил трубку и стал глядеть по сторонам.

Машина шла быстро, с высоким, звенящим, ликующим пением нового мотора; шла по дорожной обочине с не выбитой, а пока только примятой травой, и пыльного хвоста, какой неизбежно летит за машиной при накатанной дороге, тут не было. Пыли хватало и без того: пылил город, пылили пригородные поля и огороды, где шла пахота и бороньба, пылили карьеры, в которых брали песок и строительный камень.

— Дожди-то здесь как? — спросил Урсанаха Лутонин. — Последний когда был?

— Осенью.

— А снег давно сошел?

— Снегу почти не было, а тот, что выпал, согнало начисто ветром в распадки, овраги, поймы рек; всю зиму ездили на колесах.

— Ну, а дальше… все так же до новой осени?

— Зачем так? Скоро дождь будет.

Степан Прокофьевич оглядел небо, никаких признаков скорого дождя не нашел и сказал:

— По-моему, дождем и не пахнет.

— Ты ждешь сегодня? Какой дождь, когда ветер! У нас дождь и ветер не любят бывать вместе. Жди недели через две-три.

Пересекали широкую степную котловину, окруженную по всему горизонту волнистой грядой холмов. С перевала через холмы показался ненадолго голубоватый плес большой реки с целой семьей зеленых лесистых островов, похожих на лодки, поставленные вдоль течения.

— Вот наш Енисей, — Урсанах протянул в сторону реки шапку.

Все приподнялись.

— И быстрая же река, — сказал Степан Прокофьевич, скользя взглядом по плесу.

Нина Григорьевна удивилась: неужели он на таком расстоянии различает течение?