Чтение онлайн

Накануне был разговор с секретарем обкома партии; он предложил Лутонину на выбор несколько совхозов, конный завод и машинно-тракторную станцию.

— Ну, как? — Доможаков отодвинул бумаги. — Выбрали?

Степан Прокофьевич назвал зерновой совхоз; но Доможакову хотелось, чтобы он принял конный завод, директор которого — Застреха — считался временным и настойчиво добивался возвращения на свое прежнее место.

— Я все-таки скорее зерновик, чем коневод, — сказал Степан Прокофьевич.

— Это не повредит делу. Там как раз нужен коневод и зерновик: на заводе есть посевы.

Лутонин больше не стал отказываться. Тогда Доможаков вызвал по телефону уполномоченного межобластного треста конных заводов Рубцевича. В ожидании его Доможаков расспрашивал Лутонина, бывал ли он прежде в Хакассии, нравится ли ему здесь.

— Не бывал. Пока впечатление неопределенное, еще не успел вглядеться.

— Полюбите, — уверенно сказал Доможаков. — Скоро жалеть станете, что не приехали к нам раньше.

— Я не против такой жалости. С ной жить и работать — одно удовольствие.

На столе перед Доможаковым лежала стопка брошюр. Он взял верхнюю, повернул ее к Степану Прокофьевичу заглавием «Постановление Пленума ЦК ВКП(б) о мерах подъема сельского хозяйства в послевоенный период» и спросил, знаком ли он с этим документом.

— Знаком, но не изучал как полагается сельскохозяйственному работнику.

Вручив Лутонину брошюру, Доможаков снова заговорил о Хакассии. Страна огромных природных богатств: плодороднейшие степи, рыбные озера, полноводные реки, рудные горы… Но многое из этого совсем не включено еще в хозяйственный оборот. Половина области пока — только зрелище для туристов, да и те бывают редко.

Размашисто вошел очень высокий и очень худой Рубцевич, в коричневом пальто нараспашку, и заговорил прямо от двери:

— Кое-как вырвался. Но сегодня я не уйду от вас один. Я вижу, сколько валит к вам народу, а вы мне только завтраки… — и, смеясь, погрозился. — Вот поставлю около своей конторы баррикаду и всех заверну к себе.

Его контора была невдалеке от Дома Советов.

— Можете не ставить. — Доможаков кивнул на Лутонина: — Директор совхоза. Обком направляет товарища в вашу систему.

— Зерновик? Животновод? — спросил Рубцевич.

— И то и другое понемножку, — ответил Лутонин.

— Все равно, милый друг. — Рубцевич протянул ему руку, потом взял Лутонина за локоть, точно боясь, что человек вдруг заупрямится, и сразу повел к выходу: — Будете директором Белозерского конного завода. Замечательное местечко!

Доможаков шел с другой стороны и говорил Лутонину еще раз в напутствие:

— Помните, от вас нужны добрые кони и хлеб.

Открыв дверь, он обратился к ожидающим приема:

— Все, кто с посевной, входите!

Когда дело касалось общего вопроса, он считал такие массовые приемы лучше одиночных: тут отстающие учатся у передовиков, что говоришь одному — наматывают на ус все, похвалы и упреки при свидетелях действуют сильней.

Выйдя из конторы Рубцевича, Лутонин остановился и долго глядел вдоль улицы в степь. Где-то там, скрытое холмами, — озеро Белое, вокруг него триста тысяч гектаров пастбищ, сенокосов, пашен, тысячи коней, коров, быков, овец. Лутонин управлял не малыми хозяйствами, но такого не знавал еще, и забота физически ощутимым грузом легла ему на плечи. Он сильно встряхнул ими, как прилаживают поудобней тяжелую кладь, и пошел к заезжей квартире конного завода, где ждала его машина.

Из-за угла хлынула высокая темная волна и, расплеснувшись во всю ширь улицы, покатилась навстречу Лутонину. Не сразу распознал он, что это — табун годовалых жеребят. Они были тощие, лохматые, как нестриженые бараны, и все одинаковой буро-землистой масти. Эта неприглядная масть была не от природы, жеребята приобрели ее в пути: они много раз перебирались бродом через реки, затем мокрыми шли по пыльным дорогам, и природное яркое разномастье скрылось под коркой грязи.

Впереди табуна ехали два всадника в плащах того же землистого цвета и кричали охрипшими голосами, чтобы закрывали ворота. Степан Прокофьевич, видя, что жеребята забегают во дворы, решил помочь табунщикам — начал отступать перед табуном, прикрывая распахнутые ворота и калитки. Так он вернулся на площадь, к Дому Советов.

Жеребята, напуганные теснотой города, очутившись на просторе площади, стали кидаться из стороны в сторону — полыхаться, как говорят табунщики. Помощников, вроде Лутонина, нашлось много, и они все прибывали, но действовали вразнобой, и сколь ни ухали, ни махали фуражками, табун суматошно кружился на одном месте. Охрипшие табунщики из последних сил кричали что-то своим доброхотам, но эти крики тонули в общем шуме и топоте.

Слыша все нарастающий непонятный шум, Доможаков выглянул в окно, испугался, что разъяренный табун бросится на преграду, прорвет ее и хлынет по улицам, давя прохожих, сшибаясь с подводами, машинами, и сказал:

— Товарищи, придется прервать разговор. — И все быстро побежали вниз.

Доможаков объяснял на ходу, как действовать: от площади начинается семь улиц; все, кроме одной, нужно закрыть. Люди, схватившись за руки, живыми цепочками перегородили улицы. Свободной оставили только ту, по которой лежал путь табуна. Тогда два верховых табунщика помчались в эту улицу и жеребята, всюду наталкиваясь на преграды, сделали круг по площади и хлынули за ними. Табунщики, постепенно сбавляя прыть своих коней и сдерживая табун, перевели его на шаг.

— Хороши стрикулисты, — сказал Лутонин. — Огневые. — Ни худоба, ни грязные лохмотья зимней шерсти не могли потушить красоту и гордый нрав высококровной породы. — Чьи это?

— Ваши, ваши, — тем тоном, каким сообщают радость, ответил Доможаков. — Тавро вашего завода.

— Мо-и-и?.. — удивленно переспросил Лутонин: он знал, что завод далеко от города. — Зачем они здесь?

— Были на отгоне. Теперь идут домой.

— Рубцевич ничего не говорил про это. Слышу в первый раз.

Доможаков объяснил, что отгон для Хакассии — не система. Но в засушливые годы завод не обходится своими пастбищами и сенокосами, сено заготовляют на стороне, за Енисеем, а перевезти его нет транспорта, и потому скот, который не может жить на одном подножном корму, — однолетних жеребят, овец, телят, — перегоняют к сену.

— Далеко?

— Жеребят километров за двести. Телят, овец поближе.

— За двести в один конец?

— Да.

— Нечего сказать, прогулочка для полугодовичка без молочка, — хмуро бормотнул Степан Прокофьевич. — Они ведь уходят месяцев пяти-шести, сразу после отъема? Невесело.

Разговаривая, шли к Дому Советов. Их догнал один из всадников, провожавших табун, а теперь скакавший почему-то обратно. Доможаков спросил, с какого он завода.

— С Белого озера.

— Куда едешь теперь?