Чтение онлайн

— Кыс-Тас! — возгласил Урсанах, когда с холмов Овечьей степи открылась новая котловина с длинной вереницей озер, соединенных проливчиками, — озеро Белое.

В этой котловине стоит древнее изваяние Кыс-Тас — Каменная девушка. Она высечена из глыбы темно-серого гранита и по бедра погружена в землю. Ее каменная одежда грубо разорвана от шеи до живота, высокие девичьи груди обнажены; волосы заплетены в тринадцать кос — по четыре на каждом виске и пять на затылке; гордый рот и большие круглые глаза выражают затаенную нежность, нетерпеливое ожидание и суровую печаль.

И есть легенда.

У большого степного озера некогда жила девушка. Косы у нее были длинные-длинные, как дороги, а глаза ясные и глубокие, как озера. И вся она была так хороша, что даже перелетные птицы, увидев ее, не хотели лететь дальше. Вплоть до Китая прошла ее слава. И со всех сторон двинулись разные ханы со своими ордами, каждый хотел завладеть девушкой. Началась большая война. Много было побито и пришельцев и хакасов. Вся земля покрылась могильными курганами. Победил хан — монгол.

— Теперь ты моя, — сказал он девушке.

А девушка ответила:

— Тепла моей постели, ласки моих рук и шелка волос, пищи из моего котла и воды из кувшина никогда не узнает разоритель моей земли, — и побежала.

Хан погнался за ней. Три раза обежали они всю хакасскую землю. Тут хан догнал девушку и хотел привязать косами к хвосту своего коня, чтобы угнать как пленницу. Но девушка окаменела. Озлился хан, разорил и дома живых, и курганы мертвых.

Весь тот угол хакасских степей называется по имени изваяния — Кыс-Тас.

Перед машиной вспорхнула серенькая пичужка — их называют здесь каменушками — и не увернулась вверх или в сторону, а полетела вдоль дороги, над самой землей. Началось состязание: впереди, метрах в двух, удирала маленькая пичуга, за ней с грозным ревом на предельной скорости гналась трехтонка.

— Убьешь… — встревожилась за птичку Иртэн.

— Ее? — удивился Тохпан.

И действительно, каменушка удирала без всякого усилия, даже успевала оглядываться, точно подзадоривая.

Не от страха и растерянности пускаются эти пичужки вдоль дороги, перед самым носом гороподобного зверя, и не для того, чтобы позлить шофера, как думал Тохпан. Каменушки — большие любительницы рыться на дорогах — подметили, что впереди машин всегда несется тугой ветер, потом каким-то образом — либо помог случай, либо нашелся пернатый гений — открыли, что можно преспокойно лететь в этом ветре, надо только крепко держаться за него, и как бы ни старалась машина, все равно не догонит. Так у каменушек появилась новая увлекательная забава.

Не раз Тохпан вступал с ними в состязание, всегда проигрывал и решил, что каменушки ужасно храбрые и насмешливые существа.

Наперерез машине скакала какая-то всадница и подавала знаки остановиться. Это была Аннычах.

— Здравствуй, отец! — крикнула она, осаживая разгоряченного коня. — Хорошо съездил?

— Хорошо. А ты чего по степи гоняешь?

— У меня выходной день. Встречаю тебя.

— Дома все ладно?

— Ладно. — Аннычах повернулась к кабине: — Тохпан, здравствуй! А кто там рядом с тобой? Иртэн! — и занесла ногу, чтобы выскочить из седла и поболтать с подружкой.

— Потом, потом, — остановил ее Урсанах. — Стоять некогда.

Но и спешить особенно не было нужды, и Тохпан замедлил ход машины, чтобы не оставлять Аннычах одну. Она пристроилась с того боку, где сидела Иртэн; подружки переговаривались, пересмеивались. Все в кузове глядели на Аннычах и улыбались. Глядя на нее, нельзя было не улыбаться, не радоваться — так весело, счастливо говорила она, смеялась, посверкивая глазами.

Разговор в кузове перешел от курганов и табунов на семейную жизнь.

— Хорошая у тебя дочка, — сказала Урсанаху Нина Григорьевна. — И сколько же таких красавиц?

— Одна.

— А сыновей?

— За всех одна Аннычах.

— Что так?

— Схоронил. А где твои? — спросил Урсанах. — Совсем нет?

— Двое, сын и дочь. Пока остались с бабушкой, они учатся там. Еще маленькие.

— Вот и хорошо, родителям две радости. Малы — одна радость, вырастут — будет другая.

Впереди машины снова вспорхнула каменушка, и Тохпан прибавил газу.

— Аннычах отстанет, — сказала Иртэн.

— Вот беда… — Он засмеялся. — Умрем без Аннычах.

— Так сразу и поехали — нехорошо.

— Я могу крикнуть: прощай! Мне хорошо.

Все же Тохпан осадил машину. Отставшая Аннычах догнала ее и пристроилась к кузову. Все заметили, что с девушкой что-то случилось, радость сменилась у нее огорчением.

— Как зовут твоего коня? — спросила ее Нина Григорьевна.

— У меня нет коня. Мой еще в табуне, он еще дикий. Его надо ловить, учить. А отец боится, что конь убьет меня. — Аннычах повернулась к отцу, лицо у нее стало решительным, почти дерзким: — Дай только — и увидишь, как скручу его.

— Этого и боюсь, что ты из коня сделаешь мочалку, — сказал Урсанах, посмеиваясь, затем кивнул на Лутонина: — Проси у него, теперь он хозяин нашего завода.

— Какой масти твой конь? Ты каких любишь? — спросил Степан Прокофьевич.

— Игрень.

— Хорошая масть. И очень дик этот Игрень?

— Огонь. Буран. — Аннычах быстро крутнула головой, храпнула, фыркнула, как рассерженный дикий конь. — Вот какой.

— Урсанах, поручи кому-нибудь, чтобы Игреня обучили.

— Нет-нет! — встревожилась Аннычах почти до слез. — Я сама, сама!

Урсанах объяснил Лутонину ее тревогу:

— У нас в степи такой порядок: кому ездить на коне, тому и обучать его, тому и садиться на него первому.

— Понимаю. Тогда мне придется ходить пешком: ездить на неуках я не умею. — Лутонин хлопнул ладошками себя по коленкам. — Вот интересная будет картина — директор конного завода ходит пешком. Ему не дают коня, он вырубил палку и топ-топ.

Все засмеялись. А Лутонин побродил взглядом по степи, нашел курганную плиту, похожую на человека, и сказал: