Чтение онлайн

— Ты не проглядел поворот?

— Его нет, ездят через город.

— А прямо на тополя?

На Опытной станции до сих пор вспоминают первое появление работников конного завода. В самую сушь на главной аллее сибирских бальзамических тополей вдруг появился дряхлый, с брезентовым верхом «газик», весь зашлепанный свежей грязью. Шел он важно, медленно, как на торжественной церемонии, но вода в радиаторе почему-то клокотала, и оттуда валил пар. Дойдя до пересечения главной аллеи с другой, «газик» остановился. Из него вылезли три человека, тоже все в грязи, под стать своему экипажу.

Шофер немедленно занялся мотором, Домна Борисовна начала чистить свое пальто, Степан Прокофьевич подошел к тополю и нагнул ветку. Он разглядывал ее, нюхал, перебирал маленькие первые листья.

У этого перекрестка аллей — контора станции, столовая, колодец. Скоро вокруг Лутонина собрались любопытствующие: «Откуда взялся? Грязен, будто вечно жил в болоте».

— Скажите, куда мы заехали? — спросил Лутонин.

— В ХОСОЗ.

— Переведите на русский язык!

— Это на русском, но можно и перевести. ХОСОЗ — Хакасская Опытная станция орошаемого земледелия.

— Удачно заехали. Можно, значит, помыться.

У кого-то невольно сорвалась шутка:

— Как предпочитаете: из умывальника или прямо в арыке?

— За арык благодарю, уже наплавались.

Приезжих провели в столовую. Они умылись, счистили, насколько удалось, грязь, потом Лутонин сказал:

— Теперь давайте знакомиться. Вы, значит, ХОСОЗ, а мы из конного завода.

Управляющая делами станции направила их в сад, к старшему научному сотруднику Анатолию Семеновичу Дробину.

— Там увидите. Он очень приметный, — сказала она. — Узнаете сразу.

Домна Борисовна и Степан Прокофьевич ушли в сад. Тохпан остался чинить «ракету», как называл он свою машину.

Шли по дороге, надвое рассекавшей сад. Справа в шахматном порядке стояли яблони, слева — ряды вишен, смородины, крыжовника, малины, ежевики. Иногда встречались одинокие дубки, липы и какие-то незнакомые деревья.

Был конец апреля. Сад только что начал распускаться. Недавно выбравшиеся из почек листья еще не успели расправиться, позеленеть и были пронизаны нежной желтизной.

— Сад, настоящий сад! — твердил Степан Прокофьевич, оглядывая его и не видя ему края.

Домна Борисовна вторила:

— Замечательный. Здесь такой — даже не верится.

По саду время от времени медленно проплывал ласковый ветер, обдавая то запахом черной смородины, особенно душистой в эту пору, то ароматом бальзамических тополей.

И на дороге и по сторонам было немало всяких людей: одни окапывали яблони и кусты, другие что-то высаживали, иные с лопатами, цапками и граблями куда-то спешили.

Вот повстречалась еще группа рабочих. Среди них стоял такой крупный седой бородатый старик, что все кругом, и сами не маленькие, казались подростками. В руках у него была высокая и толстая, как посох, бугорчатая темная палка, которой он чертил на пыльной дороге и объяснял чертеж рабочим.

«Он», — решил Лутонин и сказал:

— Здравствуйте, Анатолий Семенович!

— Здравствуйте! — старик ничуть не удивился, что его узнали. — С кем имею дело? Чем могу служить?

— Покажите вашу станцию.

— Что именно? Станция большая.

— Всю. И расскажите, как это у вас тут, — Лутонин покивал головой на тополя, яблони, — как все это получилось. Расскажите с самого начала.

— Потрудись, друг, найди Ивана Титыча и скажи, чтобы взял лошадь и подъехал в сад, к дежурке, — попросил одного из рабочих Анатолий Семенович.

— Будет сделано, — и он быстро зашагал в поселок.

— Покажите от самого Адама! — еще раз попросил Лутонин.

— Можно и от Адама, наш Адам близко.

Вышли на окраину сада. Он был огражден рядами высоких тополей и кленов. За деревьями — голубовато-тусклые, с короткой щетинистой травой, будто остриженные под машинку, холмы, котловины, увалы, курганы; качаясь как пьяные, бродят пыльные вихри, саженными прыжками мчатся перекати-поле. Знакомая картина.

— Вот наш Адам, — сказал Анатолий Семенович. — Пятнадцать лет назад это же было и на месте станции.

Деревья, ограждающие сад, стояли двумя полосами, меж которых тянулся канал, полный бегущей воды. Анатолий Семенович предложил пройтись по степному берегу канала. Здесь, у внешней — ветроударной — стороны лесного ряда, немилосердно крутило; не зная, куда деваться, ветер бешено набрасывался на деревья, выл, хлопал, налетал вихрем на вихрь, хватал путников крепкой медвежьей обнимкой, то не пускал вперед, то, наоборот, так свирепо толкал в спину, что невозможно было остановиться.

— Какой вредный… — сказал Лутонин, хватая на лету сорванную с головы фуражку.

— К сожалению, многие еще не знают, какой вредный. — Анатолий Семенович взял Лутонина и Домну Борисовну под руки: так было легче противостоять неожиданным и диким налетам вихрей. — Для многих это только неудобство: пыль лезет в глаза, в нос, хрустит на зубах. А на самом деле — бедствие. Каждый порыв ветра безвозвратно уносит толику мелкозема и влаги — расхищает плодородие наших почв.

На очередном шлюзе перебрались через канал обратно в сад, за полосу лесозащитных насаждений. Сад по-прежнему тихо, безмятежно поколыхивался, не ведая, что рядом с ним буря.

На вороном жеребце, запряженном в дрожки-бегунки, лихо подкатил коренастый пожилой человек с рыжевато-седыми длинными усами. Одет он был в брезентовый костюм и высокие резиновые сапоги.

— Рабочий сказал: вас трое. Я себе думаю: да я четвертый — коню хорошая нагрузка, и не взял кучера. Четверо управимся как-нибудь с одними вожжами. Первым кучерить начинаю я. — Он выпятил и без того внушительную грудь, раздвинул локти. — Каков кучер?

— Говоря откровенно, кучер из вас получился бы не хуже инженера: что грудь, что спина, что зык — самые кучерские. Промашку сделали. — Анатолий Семенович всем кивнул: — Знакомьтесь! Наш инженер по поливу Иван Титыч, главный хакасский водяной, безошибочный глаз — ватерпас. Не надо ему никаких нивелиров. Прищурится, посмотрит и пошел: «Веди арык за мной! Веди смело!» Сколько раз проверяли — ни на сантиметр не ошибся. Вся орошаемая Хакассия знает: как пошел Иван Титыч, так пойдет и вода. Он ее на гору завести может.

— Н-но… н-но… — заворчал смущенный Титыч.

— И заметьте, человек без всякого специального образования, на станцию поступил рабочим. Всего достиг здесь. Своим талантом.

— Однако довольно хвалить, — сказал Иван Титыч, окончательно сконфуженный; он и так был румян, а тут раскраснелся — вот кровь брызнет. — Должен поправить вас: я уже не главный водяной, а лапоть. Вот у меня помощник есть, хакас Миша Коков — парнишка двадцати лет… вот у него глазок… где нашим!

«Как же хороша, богата жизнь! Везде, в любом деле свои споры, соревнование, таланты и знаменитости», — подумала Домна Борисовна.