Чтение онлайн

Все уселись на бегунки.

— Куда ехать? — спросил Дробина Иван Титыч.

— Предоставим выбор гостям.

На станции было разностороннее хозяйство: поля, огороды, парники, молочная ферма, птичник, пасека…

— На поля, — сказал Лутонин, и в памяти всплыли неоглядные однообразные массивы: черные, зеленые, в дымке цветения, спелые, сжатые, тучные, голодные, в радостном шуме работы, в белом саване снега. «Поля, поля! Нет другого, что так же волновало бы человеческое сердце, как вы, оплаканные и воспетые поля!»

Бегунки застучали колесами на мостике через оросительный канал. Этот стук вывел Лутонина из задумчивости.

— Приехали, — сказал Иван Титыч.

Здесь были совсем иные поля. Ленты молодого леса и оросительных каналов размежевали их на множество небольших участков. Одни из участков уже зеленели всходами, на других пахали, боронили, сеяли, поливали. Среди привычных машин были незнакомые, и делали они что-то непонятное. Станция, как учреждение опытное, разводила многие сорта пшеницы, овса, ячменя, кукурузы, сахарной свеклы, огурцов, помидоров. Сев был разный: поздний, средний, ранний, с поливом, без полива, по стерне… Лутонина особо интересовало, когда сеять колосовые и как охранять поля от выдувания и суховеев.

Анатолий Семенович сказал, что на поливных землях можно сеять до июня, успеет и вырасти и созреть: лето в Хакассии долгое, солнечное; на богаре сеять что ни раньше, то лучше, а для защиты от ветров надо сажать лес.

— А будет расти он без полива?

— Уже растет. Иван Титыч, поверните на богару!

Богарный участок лежит у границы Опытной станции. Дальше на сотню километров раскинулась совершенно нагая — без единого деревца — степь. По южной стороне участка, против особенно злых суховейных ветров, посажена лесная полоса.

Ехали вдоль опушки этой полосы.

— Что в степи невозможен лес — вреднейшее заблуждение, — говорил Анатолий Семенович, кивая на стройные ряды молодых сосен и берез. — Возьмем к примеру нашу Хакассию. Люди живут здесь тысячи лет и все время лес рубят, ломают, его вытаптывает скот, палят пожары. Никто не воткнул прутика, а только сводят, сводят… И все-таки он есть до сих пор. «Невозможен», — бессовестный, злостный поклеп на природу. Его «рубаки» выдумали, — старик вызывающе оглядел своих спутников: кто не согласен? Но здесь противников не было, и тогда, сжав кулаки, проговорил в пространство: — За тысячи лет раздели родную матушку до пупа.

Некоторое время он сидел молча, нахмуренный, грозный, неприступный. Потом сказал с удивившей всех после «грома» нежностью в лице и голосе:

— А если к нему не с топором, а с любовью; не рубить, а сажать, холить… Какие зашумят боры! Дубравы!

Домна Борисовна попросила Ивана Титыча остановиться:

— Я хочу поглядеть лесок поближе.

— Убеждайтесь! Убеждайтесь! Неподдельный.

Она встала меж сосенок и березок помериться с ними ростом. Деревья были изрядно выше ее.

— Сколько им лет?

— Двенадцать.

— Росленькие.

— Больше требовать стыдно. Их ведь донимают и зной, и суховеи, и морозы, и бураны. Они принимают на себя первые, самые свирепые удары степных стихий. И, как видите… — Анатолий Семенович тоже встал среди деревьев. — Уже меня переросли. И другим еще помогают: хлеб, овощи, да все около них гораздо лучше растет.

— Совсем не поливаете? — спросил Лутонин.

— Ни разу. Перед посадкой за год натыкали хворосту. Зимой поднабрался тут снежок, а едва растаял, мы тотчас же, в мокрую землю, посадили лес. Затем он постарался уже сам: корни запустил — не скоро найдешь, где конец; иную зиму кругом голо, снег вроде и не падал, а здесь всегда сугробик.

Поехали дальше. Лесная полоса кончилась.

— Теперь покажем клеверок, — сказал Анатолий Семенович.

— Клевер? — обрадованно удивилась Домна Борисовна: она знала, что в большей части степной Хакассии клевер не растет, хотя трудились над ним много. — Как же удалось вам?

— Сам пришел!

— Са-ам?

— Да-да. Сколько раз сеяли — все впустую. Упорно не хотел расти, а потом, где и не думали сеять, вдруг появился.

Бегунки остановились у лесной полосы, обрамляющей оросительный канал. По берегам в нескольких местах весело зеленел клеверный трилистник.

Домна Борисовна спросила, откуда он мог взяться. Анатолий Семенович показал своей палицей на юг и запад:

— Там, в предгорьях Саян и Кузнецкого Алатау, в пойме и на островах реки Абакан, клевер — не редкость. Переселился оттуда.

— И как удачно попал — именно к вам, на станцию.

— Он знает, где встретят его с почетом, — пошутил Дробин, затем объяснил неожиданное появление упрямца: — Вода, ветер, птицы постоянно несут клеверные семена из предгорий в степь. Перекочевали, наверно, уже миллиарды семян, другие миллиарды были высеяны человеком, но все они погибли из-за плохой почвы и слишком жесткого климата. И только здесь, под защитой лесной полосы нашли впервые то, что любят. Великое переселение увенчалось наконец победой.

— Я хочу уточнить, — сказал Степан Прокофьевич. — Если их миллиарды, они, надо думать, побывали везде.

— Определенно. И не раз. Целыми армиями.

— Почему же уцелели только здесь?

— Клевер — очень нежное растение. На наших полях уживаются почти все злаки, а клевер никак. И поливаем его и удобряем — все равно гибнет. А сюда вот забрался сам. И что интересно — десять лет назад сеяли его на этом самом месте, тогда погиб.

— Чудеса какие-то, — заметила Домна Борисовна.

— А чудотворец — лес. Вокруг себя он так переделал почву, климат — в зной притеняет, на зиму прикрывает снежком, что клеверу лучше и не надо. Нынче должен зацвести. Косить не станем. Весь на семена. — Анатолий Семенович отвесил Домне Борисовне церемонный поклон: — Получайте, граждане, новый хакасский клевер!

— Замечательно! Необыкновенно! — воскликнула она. — Первый килограмм семян — наш.

— Это глядя по тому, кто первый проведет воду и посадит лес. Без этого клевер не будет расти, и семена давать не будем.

— Нам в таком случае ничего не достанется, — печально вздохнула Домна Борисовна. — У нас нет орошения.

— Я думаю, что у лесных полос он приживется и на богаре. Там взамен полива будет снег. Главное, сажайте лес: на полях, на покосах, на пастбищах, по берегам озер, рек, по оврагам. Если только одну десятую наших степей залесить, они станут раем.

Поехали смотреть парники, скот, пасеку.

После развалин и пожарищ, оставленных войной, после изрытых окопами и снарядами, заросших бурьяном полей видеть этот уголок земли, устроенный любовно, вдохновенно, было таким наслаждением для Степана Прокофьевича, вместить которое — казалось — мала грудь. Какая музыка — пчелиный гуд на пасеке! Какой трепет охватывает все тело, если провести рукой по шелковистому прохладному ковру пшеничных всходов. А главное — везде вода: в магистральном канале идет вровень с бортами, множеством ручьев бежит через поля, огороды, сады, обнимая каждое дерево; журчит на улицах, во всех дворах.