Чтение онлайн

Однако усердие дворянства не успело остыть, и оно решительно бросилось во вторую войну, хотя первая уже обошлась королевству Венгрии в 100 ООО человек и 30 миллионов флоринов. Гусары сыграли печальную роль в трагедии, которой закончился Раштадтский конгресс [50] , но генералы и солдаты в кампании 1799 года вели себя доблестно, — Чоконай воспел их победы в небольшой поэме, озаглавленной Победа справедливости, и приветствовал приближение царствования Людовика XVIII, достойного преемника Генриха IV. Вот до чего дошла Венгрия накануне 18 брюмера!

Период охлаждения. Сеймы 1802 и 1805 годов. Во время кампании, ознаменованной битвами при Маренго и Гогенлиндене, мадьяры еще служили Австрии со всем своим военным пылом; и в следующий год непрерывный прилив дворянства в ополчение поддерживал Австрию в мирных ее переговорах. Как только заключен был мир, стали выясняться ужасные бедствия, причиненные войной. Поля, плохо обработанные стариками или слабыми подростками, давали скудный урожай, а потом последовал и голод, особенно в 1800–1801 годах. Вино продавалось плохо. Что касается денежного кризиса, то Чонградский комитат описывал его следующим образом: «Отлив звонкой монеты для уплаты жалования войскам и выпуск бумажных денег делают нашу жизнь нестерпимой. Никто не питает доверия к этим фиктивным ценностям. Богатые теряют свое состояние; бедные умирают от голода, потому что, даже получая плату за свой труд, они не могут разменять своих бумажек».

Средством от всех этих бедствий было национальное собрание. Действительно, король созвал его 2 мая 1802 года, — ради общественного блага, как он уверял, а в сущности, чтобы добиться от него отказа, в пользу австрийского правительства, от права вотировать рекрутский набор. Депутаты отказались пожертвовать этим конституционным принципом, но по настоянию верхней палаты, все более и более склонявшейся, к абсолютизму, вотировали на время значительное увеличение армии.

Добившись этого результата, король отнесся безучастно к обсуждению экономических реформ, за исключением проекта национального банка, который, в свою очередь, всполошил дворянство с его реакционными предрассудками. В конце концов собрание разошлось, не сделав ничего полезного.

Напротив, в последующие годы личная и коллективная инициатива добилась некоторых успехов. Комитаты предприняли осушку и проведение каналов на венгерской равнице. Просвещенные крупные землевладельцы Фестетич, Эстергази, Сеченьи основывают земледельческие школы, национальный музей, мадьярский театр. По всем этим причинам война, снова возгоревшаяся в 1805 году, не вызвала у венгров никакого энтузиазма. На сейм, созыв которого был в конце августа назначен на середину октября, не возлагали особых надежд. Поражение явилось кстати, чтобы поднять дух этой нации, которая на протяжении всей своей истории проявляет особенное величие в несчастье. Известие об Ульме вдохновило Верженьи, который сказал своему народу: «Ступай, еще раз прояви дух Цриньи, подражай ему в том, в чем была его истинная слава, — в смерти». Собрание решило, что правительству нельзя отказать в требуемых жертвах, но оно уже не проявило воодушевления 1796 года, а национализм получил удовлетворение в законе об употреблении и преподавании мадьярского языка.

Как до, так и после Аустерлица, несмотря на то что венгерские полки отличились при Кальдиеро, соседняя с Пожонью (Пресбургом) область была как бы нейтрализована. Генерал Пальфи, маршал Даву и даже эрцгерцог-наместник Иосиф словно сговорились не трогать страны и ее жителей. От венгров Наполеон ожидал еще большего: он приказал Фуше напечатать во французских газетах, очень распространенных, по его словам, среди венгров, ряд статей, с целью показать им, что Австрия и Англия обманывают их. Заключение мира расстроило все эти планы, с которыми мы скоро опять встретимся.

Мир создал для Венгрии высокое положение уже по одному тому, что император австрийский, вытесненный из Германии, отныне являлся прежде всего носителем короны св. Стефана.

Оппозиция на сейме 1807 года. Австрийское правительство особенно нуждалось в Венгрии, в ее конституции, в постановлениях ее сейма для проведения военных преобразований, предпринятых эрцгерцогом Карлом. Извещение о созыве сейма разослано было 8 февраля 1807 года, в самый день битвы при Эйлау; уже строились планы, угрожавшие Наполеону и великой армии, находившейся тогда в Польше. «Ввиду необходимости готовиться к войне во время мира» ставились требования о правильных рекрутских наборах, установленных раз навсегда, и о взимании с истощенной страны чрезвычайного налога. Молодой выдающийся оратор Павел Надь руководил нижней палатой, обычно враждовавшей с верхней палатой, пропитанной придворным духом. Что касается денежных жертв, то знатные представители народа не пощадили ни своих сограждан, ни самих себя; они приняли постановление об уплате одной шестой части всех доходов, без всяких льгот, и одного процента со стоимости всех движимых имуществ. Но они упорно отказывались отдать в руки Австрии право объявления рекрутских наборов и созыв всеобщего ополчения. Павел Надь, впрочем, клеймил всякий проект войны. Его благородное слово раздавалось также в защиту малоимущих плательщиков налогов. Правительство, которое, впрочем, добилось необходимого ему в данное время количества солдат, было удовлетворено лишь наполовину; оно выразило свое недовольство тем, что отказалось принять какие-либо меры к смягчению кризиса денежного обращения. Только мадьярский язык делал успехи и в законах и в быту; в 1807 году начинается новый период истории венгерской литературы; в нем господствуют братья Кишфалуди, лучшие поэты — один лирик, другой драматург — каких когда-либо имела до той поры Венгрия.

Восстание против Наполеона (1808–1809). Вести из Испании резко изменили положение дел. Распространился слух, будто после Жозефа, короля испанского, появится Люсьен, король венгерский. Мадьяры восхищались восстанием испанцев против «всеобщего тирана» и вовсе не склонны были признать правильным сравнение Матвея Корвина с Наполеоном, продиктованное самим императором Майнцской газете. Обрадованный таким поворотом дела Франц II снял узду с мадьярской печати, принявшей сторону правительства, и не побоялся созвать новый сейм, которому удалось изгладить воспоминания прошлого года. Действительно, на сейме ярко проявилась полнейшая лояльность. К двенадцати тысячам рекрутов, набор которых был разрешен уже раньше сейм прибавил еще двадцать тысяч и очень значительно увеличил численность дворянского ополчения («восстания»). Когда в первые весенние дни 1809 года война казалась очень близкой, наместник, эрцгерцог Иосиф, разъезжал по стране, обращаясь к собраниям рекрутов с речами и требуя лошадей, фуража, хлеба; реквизиции эти были незаконны, но их выполняли, а сам эрцгерцог оправдывал их, заявляя: «Дело идет о том, сохраним ли мы свою конституцию и законы, или нам придется оплакивать гибель самого имени мадьяр». Мнение эрцгерцога разделяли не только офицер-поэт Кинь фалуди, который издает Патриотическую речь к венгерскому дворянству — пламенный панегирик национальным армиям, но и бывший переводчик Марсельезы Вершеги, написавший лирическую пьесу Мадьярская верность.

После первых поражений съезд вооруженного дворянства назначен был в Дьёре (Рааб). Нам нет надобности рассказывать о военных событиях, которые разыгрались там, а также при Эсслинге и Ваграме; но приходится особенно подчеркнуть изумительную прокламацию, с которой Наполеон обратился к венграм из своей главной квартиры в Шёнбрунне (15 мая). Каждая фраза попадала в цель; приведем главнейшие места: «…Ваш образ действий, неизменно оборонительный, и мероприятия, намеченные последним вашим сеймом, достаточно показали, что ваше желание клонится к сохранению мира… Я предлагаю вам неприкосновенность вашей территории, вашей свободы и ваших государственных учреждений в том виде, в каком они существовали, или же измененном по собственной вашей воле… У вас есть свой национальный быт, национальный язык… вернитесь же к национальному существованию! Пусть у вас будет король по собственному вашему выбору — король, который будет царствовать только у вас (одно время он имел в виду князя Эстергази)… Соберитесь по примеру ваших предков национальным сеймом на Ракошской равнине». Под этим воззванием подпись — Яа-полеощ и это действительно писал Наполеон, но, повидимому, не без участия Бачаньи. Старый «якобинец» вышел из своего уединения на призыв Маре, старого своего товарища по государственной тюрьме в Куфштейне; он был не только переводчиком, но, вероятно, и вдохновителем этой прокламации, более замечательной по своему местному колориту, чем важной по практическим своим последствиям. В 1809 году она не могла иметь того действия, которого можно было ожидать от нее раньше, в 1805 или в 1807 годах. Мадьяры всюду бились с ожесточением, за исключением только самого Рааба, где сказалась неопытность дворянства в военном деле; виною этому было само правительство, постоянно относившееся к дворянству с недоверием. Пештский комитат писал королю: «Этого не случилось бы, если бы ваше величество следовали советам своих верных мадьяр».

Сейм 1811 года и конец войны. С 1808 по 1810 год расстройство экономической жизни приняло ужасающие размеры. Чтобы получить 100 флоринов звонкой монетой, требовалось уже не 200, а 1000 флоринов бумажками! А между тем, в то время как в королевстве вместе с нуждой росло недовольство, в Вене водворялся меттерниховский абсолютизм. Министр финансов граф Валлис вздумал выпустить новые банкноты, на которые приходилось обменивать старые, теряя при этом 80 процентов их стоимости. Мадьяры противились этому жестокому мероприятию более энергично, чем жители других австрийских владений; пришлось согласиться на созыв нового сейма, который занялся преимущественно финансовыми делами. Правительство заговорило здесь языком необычайно резким и бестактным. Этим путем оно стремилось добиться от подданных жертв, необходимых ему для следующих трех целей: для обеспечения вновь выпущенных бумажных денег, для амортизации, путем которой можно было бы постепенпо их изъять, и, наконец, для покрытия новых военных расходов. Наместник, эрцгерцог Иосиф, истинный патриот, добился от своего августейшего родственника перемены тона и некоторых уступок, а от собрания — огромных субсидий.

Стороны расстались довольно недружелюбно накануне решительной борьбы, во время которой мадьяры выполнили свой воинский долг не то чтобы равнодушно, но и без увлечения. Даже в начале 1814 года Пештский комитат, при всей своей радости по поводу отмщения, все-таки настаивал на восстановлении законности: «Если законом воспрещается всякий рекрутский набор без постановления о том сейма, то патриотам предоставляется вступать на службу каждому в отдельности». Эти придирки раздражали Франца, который после окончательной победы дал одной мадьярской депутации следующее, более отеческое, чем либеральное, наставление: «Относитесь с полным доверием к государю, у которого нет иной цели, кроме вашего счастья».

Смерть Павла I. Вступление на престол Александра (1801). Павел I был, без сомнения, человеком неуравновешенным. Быть может, утрата Павлом душевного покоя объясняется всем тем, что он мог знать или угадывать о событиях 1762 года, связанных с восшествием на престол его матери. Многое объясняется также продолжавшейся тридцать четыре года узурпацией трона, которую Екатерина осуществила в ущерб наследнику престола, взаимной антипатией и недоверием между матерью и сыном и господством фаворитов, дерзких и надменных по отношению к Павлу. Павел отличался необузданным нравом и маниакальным пристрастием к военным упражнениям, он был исполнен презрения к людям, — по крайней мере к тем, которые его окружали, — изменчив в своей милости, часто жесток, с легкостью подвергал опале. Однако ему нельзя отказать ни в благородных рыцарских чувствах, ни в искреннем желании облегчить участь низов — крестьян, солдат [51] . Особенную суровость он проявлял по отношению к знати — к придворным, к любимцам Екатерины, к губернаторам, которые угнетали вверенные им области. Его царствование прошло в борьбе с аристократией, с «обществом», открыто или тайно враждебным ему. Для этого общества Павел был одновременно слишком большим ненавистником французов и их революции, когда поднял гонение на французские моды и книги, и слишком большим другом французов, когда, по внезапной симпатии к Бона-нарту, вовлек Россию в войну против Англии. Павел восстановил против себя дворян-помещиков тем, что препятствовал их торговле с Англией, а также тем, что попытался смягчить положение крепостных, сократив барщину до трех дней в неделю. Он восстановил против себя всех, кто поживился богатой добычей в Польше, получив там от его матери обширные поместья, гвардейских офицеров, которых заставил усердно отбывать службу и которые сожалели о временах, когда перевороты и правление женщин создавали возможность легкого успеха. В составленный против него заговор вошли сыновья тех, кто был в заговоре против его отца (среди них, как и в 1762 году, Панин и Талызин), фавориты его матери (три брата Зубовы), лифляндский барон Пален и ганноверец генерал Веннигсен — два крутых нравом и быстрых на руку немца. Они обеспечили себе соучастие наследника престола — не для цареубийства, конечно, а для изменения режима, так как сумели внушить ему опасение, что Павел разведется с женой, а своих сыновей лишит престолонаследия. Заговорщики в ночь с 23 на 24 марта (с 11 на 12 марта) 1801 года проникли в Михайловский замок, где Павел жил, как в крепости, но куда подступы были вследствие, измены заранее открыты. Александр пребывал в тревожном ожидании: исход заговора означал для него либо престол, либо заточение. Когда один из заговорщиков возвратился и хриплым голосом сказал «Готово», когда Александр услышал обращение «государь» и «ваше величество», он впал в полное отчаяние: он не предвидел, что изменение режима будет достигнуто такой ценой. Пален пришел и сказал ему: «Довольно ребячиться, ступайте царствовать!» Вступление на престол Александра I было закреплено представлением нового императора войскам.