Чтение онлайн

Второй сын Павла I, великий князь Константин, обронил фразу, которая, как показал 1825 год, была выражением решения, принятого навсегда: «После того, что произошло, мой брат может царствовать, если ему угодно; но если престол когда-либо перейдет ко мне, я его не приму».

Приверженцам нового императора пришлось выдержать и другую борьбу. Когда императрица Мария Федоровна узнала об убийстве своего мужа, она, вспомнив императриц XVIII века, воскликнула: «Ну что же, если нет более императора, если он пал жертвой изменников, я являюсь вашей законной государыней… защищайте меня! Следуйте за мной!» Веннигсен грубо сказал ей: «Мы тут не разыгрываем комедию, ваше величество!» После похорон она удалилась в Павловск, где окружила себя реликвиями Павла I и замкнулась в трагическом достоинстве своего вдовства. Александр всегда относился к ней с уважением, основанным на страхе, а может быть, и на угрызениях совести: такие щекотливые отношения между матерью и сыном в достаточной мере объясняют те осложнения, которые возникли впоследствии, когда встал вопрос о женитьбе Наполеона на великой княжне Анне.

Ужасная ночь с 23 на 24 марта имела для характера и душевного склада Александра также и другие последствия. Он сохранил на всю жизнь мрачную подозрительность и склонность к болезненному мистицизму.

Весть о вступлении на престол Александра, по свидетельству Карамзина, явилась для всей империи «вестью об избавлении: в домах, на улицах люди плакали, обнимая друг друга, как в день светлого воскресения». Но Фонвизин замечает, что «этот восторг проявлялся главным образом среди дворянства, остальные сословия приняли эту весть довольно равнодушно». Особенно ярко чувства «общества» выразил в стихах официальный поэт Державин. Он сделал это с кажущейся смелостью, которая объясняется уверенностью в полной безнаказанности:

Александр не был [52] , однако, чужд и других чувств, которые отражены в интимной переписке Семена Воронцова, задающего себе вопрос — «есть ли надежда, что убийцы отца будут удалены из совета и даже с глаз сына», и клеймящего «ужасную ночь, пример которой может иметь последствия и сделаться роковым для России». Француженка г-жа де Бонней по поводу одной публичной церемонии резюмировала положение в следующих выразительных словах: «Молодой император шел, предшествовавший убийцами своего деда, сопровождаемый убийцами своего отца и окруженный своими собственными убийцами». Александр не мог строго наказать все «общество», которое почти целиком было причастно к цареубийству. Он карал только наиболее виновных, по мере того как представлялся к тому случай, соблюдая, однако, в этих последовательных опалах благоразумную осторожность. Пален был выслан в свои курляндские поместья, Платона Зубова удалили от двора и принудили путешествовать по Европе, Николай Зубов (которого, впрочем, мучили угрызения совести) был сослан, Панина отставили от всех занимаемых им должностей. Веннигсен был лишен своего командования в Литве [53] , другие, высланные в свои поместья, как князь Яшвиль, подверглись строгому надзору, много гвардейских офицеров было отправлено в полки, расквартированные на Кавказе и в Сибири.

Удалив лиц, замешанных в перевороте, Александр мог, устанавливая направление политики, выбирать между тремя категориями людей и воззрений. Он мог либо вернуться к идеям и людям времен Екатерины II, представленным тогда Карамзиным, Обольяниновым, Трощинским и т. д., сохраняя неограниченную власть, смягченную в своем применении теорией просвещенного деспотизма, и ничего существенно не изменяя в социальном укладе России; либо сохранить людей Павла I — необузданного и взбалмошного Ростопчина и грубого Аракчеева (к которому он и вернулся впоследствии); либо, наконец, руководствоваться либеральными, почти революционными идеями, которые он почерпнул в уроках полковника Лагарпа.

Воспитание и характер Александра I. Александр родился в 1777 году от великого князя Павла Петровича и великой княгини Марии Федоровны (Доротея Вюртембергская) [54] . Тотчас по рождении Александра Екатерина II отняла его у родителей: быть может, она хотела иметь в его лице заложника, а быть может, задумала воспитать будущего наследника престола в своем духе. Так же она поступила и при рождении Константина. Для этих двух старших внуков она была очень нежной бабкой и если не считать скандальных похождений, свидетелями которых они в детстве были при ее дворе, очень добросовестной воспитательницей. Составленные ею в марте 1784 года правила, которыми регламентировалась их одежда, пища, умственное и нравственное воспитание, насчитывают не менее семи глав. Для них она составила «азбуку бабушки» и целую «библиотеку Александра — Константина», где были собраны популярные сказки, нравоучительные диалоги, рассказы из русской истории, эпизоды из древней истории, назидательные изречения.

Кроме воспитателей в собственном смысле — Николая Салтыкова, Протасова, Сакеда, Екатерина II окружила своих внуков выдающимися наставниками; то были Крафт по экспериментальной физике, Пал лас по ботанике, полковник Массой по математике, Михаил Муравьев по русской литературе и истории и нравственной философии. В 1783 году их воспитание было вверено полковнику Лагарпу, который в свою роль наставника вносил «сознание своего долга перед русским народом». Этот республиканец из Ваадтского кантона, будущий инициатор швейцарской революции, старался дать обоим великим князьям чисто демократическое воспитание.

Среди приближенных Екатерины II, в особенности когда началась французская революция, поднялись ожесточенные нападки против Лагарпа, исходившие от приверженцев старины, агентов коалиции, французских эмигрантов. Императрица, насколько могла, поддерживала выбранного ею наставника. Она рассталась с ним только в мае 1795 года. Александру было тогда восемнадцать лет, а Константину — шестнадцать. Ученики трогательно простились со своим учителем.

Это воспитание, по отзыву князя Адама Чарторыйского, «из-за отъезда Лагарпа, осталось ко времени женитьбы Александра незаконченным. С тех пор всякие систематические занятия прекратились. Никто даже не советовал ему заняться чем-нибудь… Александр, будучи великим князем, не прочел до конца ни одной серьезной, поучительной книги». Ростопчин так оценивает его обычное окружение: «Это— либо глупцы, либо вертопрахи, либо молодые люди, о которых и сказать нечего». Александр был красив и знал это. Его бабка говорила о нем: «Он будет иметь успех… У него наружность, которая всех располагает». Ростопчин менее снисходителен: «Ему вбили в голову, что его красота обеспечивает ему победу над всеми женщинами… Он найдет достаточно негодниц, которые заставят его забыть свои обязанности». Александр вскоре стал пренебрегать молодой своей женой Елизаветой Баденской [55] .

Третий период воспитания Александра относится к царствованию его отца; это время было заполнено занятиями военным искусством и парадами, частыми нагоняями со стороны Павла I и сидением под арестом. Сам Александр, если и не приобрел военных талантов, то все же усвоил вкус к военщине.

В результате такого разнохарактерного воспитания Александр стал человеком двойственным, или, вернее, многоликим, нерешительным, иногда непоследовательным, колеблющимся между самодержавием и республиканскими идеями, с деспотическими склонностями и вспышками либерализма; с друзьями ранней своей молодости он был приверженцем английской конституции, со Сперанским — увлекался французскими идеями, с Аракчеевым — был ретроградом и сторонником полицейских мер; едва ли не бессознательно двуличный, порою откровенный, порою — законченный лицемер до такой степени, что почти оправдывает суровую оценку, данную ему Наполеоном: «подлинный византиец». Своей нерешительностью и колебаниями он был почти так же опасен для своих приближенных, как Павел I своей вспыльчивостью.

Великий князь Александр и Адам Чарторыйский. Вскоре после отъезда Лагарпа, весной 1796 года, великий князь Александр встретился в саду Таврического дворца с одним из тех молодых людей — сыновей польских магнатов, которых Екатерина, завоевав их родину, призвала к своему двору не столько из желания ослепить их своей роскошью и своим могуществом, сколько для того, чтобы в случае надобности иметь заложников. То был князь Адам Чарторыйский; он был приблизительно одних лет с великим князем. Когда Чарторыйский в преклонном возрасте писал свои любопытные Записки, он все еще находился в изумлении от тех признаний, которые ему сделал в 1796 году Александр. «Он мне признался, что ненавидит деспотизм повсюду, во всех его проявлениях, и что он с живейшим участием следил за французской революцией; что, осуждая ее ужасные крайности, он, однако, желал республике успехов и радовался им. Его взгляды были взглядами ученика 89 года, который хотел бы видеть республику повсюду и рассматривает эту форму правления как единственную соответствующую желаниям и правам человечества… Он утверждал, что преемственность престола есть установление несправедливое и нелепое, что верховная власть должна быть дарована не случайностью рождения, а голосом народа, который сумеет избрать самого способного правителя». Это не были пустые слова, так как в беседе со своим польским наперсником великий князь неоднократно возвращался к этим идеям. Когда умный, терпимый, почти материнский деспотизм его бабки сменился грубым и взбалмошным деспотизмом отца, Александр, казалось, утвердился в своих взглядах. В бедствиях, свидетелем которых он был, в тех опасениях, которые ему внушало будущее его матери и его собственное, он, казалось, вновь почерпнул отвращение к абсолютной власти.

Идеи и реформы. В первые месяцы своего царствования Александр, самодержавный император в двадцать четыре года, был почти исключительно занят уничтожением всего того, что было сделано его отцом, — отменой его законов, исправлением причиненного им вреда. Он объявил широкую амнистию изгнанникам предшествующего царствования, вернул сосланных, освободил заключенных, возвратил опальным их должности и права, утешив таким образом около двенадцати тысяч семейств. Он восстановил выборы представителей дворянства, отмененные в предыдущее царствование, восстановил и жалованную грамоту, данную городам, снова разрешил крестьянам брать лес из казенных угодий, освободил священников от телесных наказаний, велел снять поставленные в городах по распоряжению Павла I позорные столбы, на которых вывешивались имена опальных. Он поставил предел рвению и насилиям полиции, уничтожил Тайную экспедицию Екатерины II, заменившую Преображенский приказ Петра I и Тайную канцелярию Елизаветы; отменил указ своего отца, которым запрещалось его подданным выезжать из России и изгонялись навсегда те, кто нарушал этот запрет, а также и указы, запрещавшие ввоз из Европы некоторых предметов, в частности, книг и даже нотных партитур. Типографии, запечатанные в июне 1800 года, были вновь открыты. Уже не запрещалось одеваться по западной моде — носить длинные панталоны, круглые шляпы, пышные галстуки, которые Павел яростно преследовал как признаки якобинства. Александр отменил напудренные косы, приводившие в отчаяние солдат и навлекавшие на них столько наказаний при Павле I.

Власть разговаривала с подчиненными языком, которого не слышали в последние тридцать лет царствования Екатерины II. Александр писал княгине Голицыной, ходатайствовавшей о незаконной милости: «Стать выше законов — даже если бы я и мог — я, конечно, не захотел бы, ибо не признаю на земле справедливой власти, которая бы не от закона проистекала… Закон должен быть один для всех».

«Комитет общественного спасения». Из четырех молодых людей, которых Александр в ранней молодости сделал своими самыми интимными друзьями, в марте 1801 года в Петербурге находился только один — граф Павел Строганов, имевший в свое время наставником Ромма, впоследствии монтаньяра. Трое остальных в предшествующее царствование подверглись опале: князь Виктор Кочубей, крупнейший землевладелец Малороссии, племянник и ученик Везбородко, находился в ссылке в своих поместьях; Николай Новосильцев был за границей как бы в ссылке — он состоял при посольстве в Лондоне; князь Адам Чарторыйский находился при дипломатической йиссии в Сардинии. Александр на следующий день по вступлении на престол написал всем трем письма, призывая их немедленно вернуться. Теперь, собравшись вокруг него, эти четверо молодых людей, имевшие большее значение, нежели министры, хотя и не носили этого звания, образовали негласный совет Александра, его «Комитет общественного спасения», как он говорил. Они вместе страдали в предыдущее царствование; теперь они вместе работали над тем, чтобы сделать невозможным возвращение прежнего режима, чтобы подготовить России лучшее будущее, заменить самодержавную власть монархией, смягченной законами учреждениями. Комитет, не носивший официального характера, собирался в кабинете императора после обеда, а иногда в доме кого-либо из участников [56] .