Чтение онлайн

Ah, certes, la Russie serait bien ce qu’ils pensent d’elle, si elle pouvait supporter longtemps encore l’ignominie d’avoir `a sa t^ete de tels dr^oles…

Et en vue d’un pareil 'etat de choses, on sent `a la lettre la respiration vous manquer, on sent son intelligence comme asphyxi'ee. Quelle est donc la raison d’^etre d’une pareille absurdit'e? — Comment s’expliquer que ces ridicules m'ediocrit'es, ces pi`etres 'ecoliers en retard de toute leur classe, ces hommes si fort au-dessous m^eme de notre propre niveau, pourtant si bas, — comment se fait-il qu’un pareil rebut soit et se maintienne `a la t^ete du pays? et que la force des choses n’ait pas chez nous assez de puissance pour les balayer? — c’est l`a un redoutable probl`eme et dont la solution sinc`ere et parfaitement rationnelle est, je le crains, au-del`a de nos raisonnements les plus spacieux. — Un fait est certain, et qui jusqu’`a ce jour n’a pas 'et'e suffisamment analys'e… C’est la vie organique d’un 'el'ement parasite dans la Sainte Russie… ce quelque chose qui dans l’organisme g'en'eral, mais aux d'epens de lui, vit de sa vie propre, logique, cons'equente et pour ainsi dire normale dans son action fatalement destructive… Il n’y a pas l`a que du malentendu, de l’ignorance, de l’ineptie, une erreur d’esprit ou de jugement. La racine en est plus profonde et on ne sait pas encore bien jusqu’o`u elle va…

Mais en voil`a assez. Mon cerveau est fatigu'e, et je sens comme une naus'ee d’esprit en m’arr^etant sur ces choses-l`a…

Pour en revenir `a des impressions plus douces, j’approuve presque votre r'esolution de rester. Car le repos de l’^ame et de l’esprit est aussi un 'el'ement tr`es essentiel de l’hygi`ene physique, et cet 'el'ement-l`a te manquerait absolument partout ailleurs qu’`a Moscou et ses environs.

Mille tendresses `a ton mari, tout irr'eformable qu’il est. C’est `a lui que s’applique ce vers si connu:

Que Dieu v<ou>s garde.

20 апреля 1868

Моя милая дочь, приходило ли тебе в голову, что завтрашний день рождения * тоже приходится на воскресенье, как трижды тринадцать лет тому назад. Что за сон — действительность! и как это может человек верить в неизменность собственного я? Что осталось у меня от впечатлений того первого воскресенья твоей жизни, кроме воспоминания о прекрасном весеннем солнце и теплом, мягком ветре, который веял в тот день в первый раз… Ну что ж, ты не слишком опровергла давнее поверье, касающееся Sonntagskind, [58] не все в твоей жизни было окрашено в розовый цвет, но, по крайней мере, ты избежала банальности, а это что-нибудь да значит.

К нам приезжал сюда Катков, который, хоть и был здесь нарасхват, вынес отсюда — как он мне сказал — лишь самые невеселые впечатления и твердую решимость обострить свою полемику… Тимашев* старался изо всех сил быть с ним любезным и в беседе, которую они вели два часа, признался по поводу последнего предостережения «Москве», что решился на это весьма неохотно и что его принудили. То же говорил мне всякий раз и покойный Валуев*, и это более справедливо, чем полагают, ибо в той среде, где живут эти люди, и при тех подводных течениях, от коих они зависят, сопротивление почти невозможно… Они подобны людям, идущим по гололедице при жестоком ветре. — Затем, говоря о Потапове и о том направлении, которого он, по-видимому, намерен придерживаться в своей деятельности*, Тимашев уверял Каткова самым решительным образом, что он этого не потерпит и что в крайнем случае одному из них придется выйти из игры… И правда, то, что приводится здесь из речей Потапова, подкрепляющих его первые шаги и действия, представляется просто невероятным. Недавно эти господа — он, Потапов, и Шувалов-жандарм — пригласили на совещание некоего Моллера*, коего ты знаешь по Москве, и там им пришлось изложить свои политические убеждения, несомненно, превосходные… Это то, что говорится в «Вести», но на сей раз открытым текстом, как в расшифровке тайнописи… Суть доктрины сводится к тому, что так называемая русская народность — не более чем выдумка журналистов, имеющая смысл лишь в отношении пяти-шести миллионов населения центральных губерний, а что все остальные части империи, включая Малороссию и даже область Войска Донского, безусловно находятся в центробежном движении и могут быть удержаны и сдержаны только грубой силой, физическим подавлением… Одним словом, целиком и полностью доктрина польской эмиграции, к тому же неосознаваемая…Однако это не помешало Шувалову изложить свою точку зрения на принцип русского самодержавия, которое он считает совершенно несовместимым не только с каким бы то ни было прогрессом, но даже с какой-либо последовательностью в действиях… И подобные негодяи управляют Россией…

Да, Россия, конечно, стала бы тем, чем она им видится, если бы еще долго терпела позорное засилье этих негодяев…

Сталкиваясь с таким положением вещей, буквально чувствуешь, что спирает дыхание, что разум мутится. В чем же причина подобной нелепости? — Почему эти жалкие посредственности, самые худшие, самые отсталые из всего класса ученики, эти люди, стоящие настолько ниже даже нашего общего, кстати очень невысокого уровня, — почему эти выродки находятся и удерживаются во главе страны? почему сила обстоятельств не позволяет нам их свалить? — это страшная проблема, и разрешение ее, истинное и в полной мере разумное, боюсь, лежит за пределами наших самых пространных рассуждений. — Есть одно несомненное обстоятельство, которое до сих пор еще недостаточно исследовано… Оно заключается в том, что паразитические элементы органически присущи Святой Руси… это нечто такое в организме, что существует за его счет, но при этом живет своей собственной жизнью, логической, последовательной и, так сказать, нормальной в своем пагубно разрушительном действии… И это происходит не вследствие недоразумения, невежества, глупости, неправильного понимания или суждения. Корень этого явления глубже, и пока еще неизвестно, докуда он доходит…

Однако довольно. Мозг мой утомлен, и я ощущаю некую умственную тошноту, когда касаюсь этих предметов…

Возвращаясь к впечатлениям более приятным, я почти одобряю ваше решение остаться. Ибо покой души и ума тоже очень важен для физического здоровья, а этого покоя ты бы безусловно была лишена в любом месте, далеком от Москвы и ее окрестностей.

Самый сердечный привет твоему мужу, как бы он ни был неисправим. Это к нему применим столь известный стих:

Да хранит вас Бог.

Петербург. 23 апреля

Друг мой Иван Сергеич. Вам по праву принадлежала честь почина по самому главному, по самому жизненному из современных вопросов. Начало сделано, решительно и блистательно…* увидим последствия. — Успех дела зависит, по-моему, от одного обстоятельства. Есть ли в нашей церкви еще какая-либо жизненность? Буде она есть, то из самой среды духовенства живые голоса откликнутся на ваш голос, и тогда дело может пойти на лад, — но при полном бездействии с этой стороны, которое не замедлит перейти в противодействие, ваша попытка, как она ни своевременна, останется, увы, одною попыткою.

Уже вчера говорили мне, — о чем писал к вам и Бабст, — что Синод неблагоприятно отнесся к вашим статьям, но зато, как уверяют, Тимашев за вас… Тоже и князь Горчаков, который в восхищении от ваших статей, не вполне понимая их… Здесь по этому поводу обличились разные прекуриозные явления — при этой совершенно для него неожиданной и непонятной встрече космополитического индифферентизма с фанатическою Москвою. Что это? Мираж оптический ли, или какой-то другой обман? Словом сказать, бессознательность и непонимание нашего общества проявились тут во всем своем блеске.

Намедни добрейший Алексей Толстой читал при мне статью вашу с большим сочувствием, но не без крайнего удивления, и еще более удивился, когда я сказал ему, что тут нет никакой непоследовательности, что все это прямо, логически, неудержимо вытекает из всего вашего учения… Что это за страшная бездна всякого рода недоразумений!.. Поэтому мне казалось бы совершенно своевременным, если бы вы посвятили хоть одну статью для вразумления всех этих непонимающих, в которой бы вы им выяснили, как органически вяжется поднятый вами вопрос со всеми вашими основными воззрениями на христианское начало и православную церковь — и чем отличается ваше учение о свободе совести от учений западных рационалистов (тут, может быть, кстати было бы упомянуть о Хомякове и о имеющем выйти в свет его втором томе с предисловием Самарина*). — Необходимо также было бы искренне и положительно определить отношения этого вопроса к польскому делу.

Подобные объяснения необходимы для наших скудоумных либералов. — Но что касается до наших казенных ревнителей православия, то им следовало бы указать в резком очерке современных событий, на каком роковом перепутьи стоит в данную минуту русская церковь: с одной стороны, римский кризис, эта окончательная и страшно убедительная поверка всей лжи принципа, отрицающего свободу совести*, — с другой стороны, начинающееся в Англии движение против другого вида лжи, воплощенного в образе политической англиканской церкви*, — и ввиду этих двух как бы противуположных явлений, но неизбежно ведущих к одной и той же цели, т. е. к полнейшему разрыву церкви с государством, — исконно православное, христианское учение как единственно руководящее начало из этого безысходного лавиринфа. И что же — при этих данных, в эту неизмеримой важности историческую минуту — вдруг, что же? Русская церковь, не сознавая своего православного призвания, из какого-то умственного отупения и нравственного растления, отрицанием этого жизненного своего начала свободы христианской совести — ни с того, ни с сего — станет вдруг непризванной прихвостницею отживающего папизма и непрошеной сообщницею разлагающегося англиканизма. — До чего, до какого позора и посрамления может дойти духовное начало, подчинившее себя полицейской опеке! Вот тот неискупный грех, та хула на Духа святого, о котором говорится в Писании. Все это так, но, увы, — откуда же ждать спасения? Только ли от случайной, и то еще лишь предполагаемой, доброй воли Тимашева?..

Да неужели в самом деле из среды нашего духовенства ни один голос не откликнется сочувственно на ваши статьи? Неужели все вымерло, всякое призвание, всякая потребность жертвы своим убеждениям?..

Пока простите, дорогой мой Иван Сергеич. — Смотрю на вашу газету, и от души хотелось бы сказать: «Пред взорами Москва — и нет Москве конца»*, потому что с ее концом порвалось бы многое. — Вас и Анну обнимаю.

Ф. Т.