Чтение онлайн

18 февраля 1896 года Бадени представил свой проект, придав ему характер ультиматума, не допускающего изменений, и все партии волей-неволей приняли его. Это была уже не реформа, а показная, кое-как состряпанная переделка. К четырем существующим куриям прибавилась пятая; в нее вошли все австрийцы старше 24 лет, включая и тех привилегированных, которые уже обладали избирательным правом. Она насчитывала, таким образом, пять с половиной миллионов избирателей, для которых было отведено 72 новых места, что составляло 17 процентов общего числа мандатов; четыре прежних курии со своими 1 700 000 избирателей сохраняли своих 353 представителей, т. е. 83 процента общего числа депутатов; в частности 5000 крупных землевладельцев, по прежнему посылали 85 депутатов, что составляло 20 процентов. Эти цифры лучше всяких слов характеризуют «реформу» Бадени. Граф Тааффе хотел дать всеобщему избирательному праву подобающее место и уделить представителям народа наибольшее число парламентских мандатов. Граф Бадени отвел этим представителям небольшой уголок среди депутатов от привилегированных классов; возможно, что он считал это исчерпывающим решением вопроса. У Тааффе была политическая идея, а Бадени прибег к хитрой уловке — ни на что другое он никогда и не был способен.

Еще до новых выборов объединенная немецкая левая, бывшая до того времени наиболее многочисленной партией в парламенте, перестала существовать; депутаты от городов и сельского населения, подстрекаемые своими избирателями к энергичной оппозиции «польскому» правительству, отделились от крупных землевладельцев и крупных промышленников, по самой своей природе готовых угождать любому кабинету. Из этой последней группы в новый рейхсрат вошло 28 депутатов; из первых (т. е. из депутатов от городов и сельского населения), прозванных «немецкими прогрессистами», — 49, в общей сложности 77 депутатов вместо 110 депутатов прежней немецкой левой, заседавших в старой палате, и это несмотря на учреждение 72 новых мест. Немецкие националисты, именовавшие себя теперь народной партией, христианские социалисты (антисемиты-клерикалы) и немецкие клерикалы поделили между собой места, утраченные немецкой левой, и завоевали более трети новых мандатов. Младочехов в старой палате было 47, в новой их оказалось 60. Социалистическая фракция впервые вступила в парламент в числе 14 депутатов — немцев, чехов, поляков, — образовавших в австрийской палате первый интернациональный клуб. Несмотря на то, что палата распадалась на 24 группы, в ней было прочное славяно-клерикальное большинство. Но это большинство не располагало двумя третями голосов, необходимыми при решении конституционных вопросов; кроме того, его поддержку надо было покупать; наконец, оно не доверяло графу Бадени, как и он не доверял этому большинству и подозрительно относился к его требованиям. Особенно мешало Бадени прочно связаться с той или иной партией опасение вызвать ожесточенную оппозицию против соглашения с Венгрией; эта оппозиция повлекла бы за собой падение его министерства. Угрозой выйти в отставку он добился вмешательства императора, который снова публично выразил ему доверие. Тогда немецкие крупные землевладельцы, неизменно послушные указаниям свыше, «в интересах государства» обещали министерству свои голоса. Обеспечив себе таким образом 30 немецких голосов и обезоружив чехов указами от 6 апреля 1897 года, граф Бадени считал себя спасенным. Но указы, долженствовавшие предотвратить обструкцию чехов, вызвали обструкцию немцев. И эта обструкция продолжалась до мировой войны.

Этими указами предполагалось установить равноправие чешского и немецкого языков как в Чехии, так и в Моравии; с этой целью устанавливалась обязательность знания обоих языков для чиновников, служивших в этих провинциях. Чехи составляли большинство населения обеих территорий; поэтому являлось вполне справедливым, чтобы немецкий язык перестал быть там привилегированным языком. Но немцы выдвинули то формальное возражение, что этот вопрос может бвпъ разрешен только законодательным порядком, а не путем указов, и что великая нация не может ни подчиниться причудам плохо осведомленного или пристрастного правительства, ни признавать те уловки, к которым оно вынуждено прибегать; по существу же они возражали, что на карту поставлено самое существование их нации, так как изучение немецкого языка якобы является для чехов легким и плодотворным делом, тогда как для немцев сложно и бесполезно изучать чешский язык, — чрезвычайно трудный, не имеющий, как они утверждали, настоящей литературы, — язык, на котором говорит всего лишь несколько миллионов человек; поэтому чехи еще в большем количестве, чем до сих пор, заполнят ряды чиновников, и администрация еще больше прежнего сделается орудием чешской национальной пропаганды. За исключением нескольких ярых тевтономанов, представители немецкого населения теперь не требовали монополии, которая уже стала невозможной; они настаивали только на том, чтобы государство вместо теорий и отвлеченных фраз руководилось реальными практическими потребностями. Чехия — утверждали они — состоит из трех территорий: чисто немецкой, чисто чешской и смешанной; с этими географическими условиями и должно быть сообразовано законодательство о языках. Но для чехов Чехия — единое и неделимое королевство; в каждой деревне этого «королевства» каждый чех должен быть выслушан и судим на своем родном языке. Граф Бадени счел возможным разрубить гордиев узел. Ввиду того, что указы 1880 и 1886 годов вызвали одно лишь словесное, академическое противодействие, он думал, что с указами 1897 года произойдет то же самое, т. е. что после того, как удар будет нанесен, чехи, овладев ставкой игры, легко добьются ценой нескольких частичных уступок установления в Чехии того мира, которого не удалось достичь немецким либералам и аристократии. Бадени забыл, что система Тааффе сделала массы более радикальными и что рейхсрат 1897 года, где заседали и депутаты, избранные всеобщей подачей голосов, не похож на прежний. В 1880 и в 1886 годах депутаты приняли указы без серьезного сопротивления; в 1897 году избиратели потребовали от них обструкции.

Со времени издания этих указов австрийская конституция перестала действовать. Каждое новое министерство созывало парламент в надежде добиться от него утверждения соглашения с Венгрией, так как двор упрямо настаивал на этом, и каждый раз распускало его, испугавшись шумных сцен и скандалов, которыми ознаменоввталась каждая сессия. Пораженный результатом своей политики, граф Бадени вздумал сыграть роль посредника между чехами и немцами, но его не захотели выслушать; тогда, зная, что его ждет немилость, если он не проведет соглашения, он попытался с помощью славяно-клерикального бюро палаты произвести парламентский переворот. В регламент палаты были неожиданно внесены статьи о закрытии прений, о временном исключении депутатов и о предоставлении председателю права вызывать полицию; председатель Абрагамович, поляк, объявил, что эти изменения приняты единогласно: и в самом деле, все депутаты вскочили со своих мест, но потому, что все они ожесточенно спорили и бранились между собой. Социалисты бросились на трибуну и прогнали бюро; между разными группами депутатов началось настоящее побоище, и президент вызвал полицию. Когда полицейские агенты набросились на депутатов, вмешался народ, и Вена была на волоске от революции. Император поспешно прибыл из летней резиденции и немедленно принял отставку графа Бадени (декабрь 1897 г.).

Возобновление соглашения. Одному из высших бюрократов, барону Гаутчу, было поручено внести хоть какой-нибудь порядок в этот хаос и прикрыть отступление правительства. После нескольких совещаний с вождями партий сессия рейхсрата была отсрочена, и на основании статьи 14 конституции обнародованы были бюджет и временное соглашение. Статья 14, заменившая статью 13 февральского патента, уполномочивала правительство во время отсутствия палат издавать указы по неотложным вопросам, с обязательством позднее представить их на утверждение парламента. Устраивать так, чтобы парламент отсутствовал, и тем приобрести возможность законодательствовать путем указов, разумеется и незаконно и недобросовестно; а между тем австрийские министерства годами только это и делали. Немецкая националистическая агитация усилилась; во главе ее стали студенты немецких университетов Австрии; воспоминания о 1848 годе тревожили двор — ему мерещилось студенческое восстание; кончилось тем, что барон Гаутч закрыл эти университеты, хотя сам не одобрял этой меры. Гаутч занимал свой пост лишь временно: его призвали для проведения самых неотложных и щекотливых мероприятий. Ему пришлось еще взять на себя ответственность за февральские указы 1898 года; ими отменялись указы, изданные в апреле 1897 года. Чехия была разделена в отношении языка на округа чисто чешские, чисто немецкие и смешанные; эти постановления должны были оставаться в силе только до окончательного разрешения этого вопроса законодательным путем. Немцы отказались признать какие бы то ни было, хотя бы временные указы, а чехи протестовали против посягательства на единство Чешского королевства. Но двор был того мнения, что главная трудность теперь устранена и что больше нет никаких препятствий к назначению первым министром давно намеченного на этот пост графа Франциска Тун-Гогенштейна (5 марта 1898 г.).

Граф Тун, принадлежавший к одной из знатнейших и богатейших чешских аристократических фамилий, в бытность свою наместником Чехии поссорился сначала с немцами, а затем и с чехами; теперь его назначили премьер-министром, чтобы их помирить. Он пополнил свое бюрократическое министерство двумя представителями враждующих народностей: крупным землевладельцем немцем Бернрейтером и младочехом Кайнлем; это дало повод думать, что у него есть какие-то свои предположения насчет решения чешского вопроса. Но все партии остались на своих позициях, министерство ограничивалось пеясными и бесцветными заявлениями, обструкция возобновилась, и бесплодная весенняя сессия 1898 года (март — апрель) была закрыта для того, чтобы спасительная 14 статья могла вступить в действие.

В Венгрии осенью 1897 года барон Банфи, чтобы добиться продления соглашения с Австрией па один год, должен был обещать, что в случае, если оно не будет заключено до 1 мая, он предложит парламенту не договорное, а совершенно самостоятельное законодательство по экономическим вопросам. Это, разумеется, еще не было разрывом между обоими государствами, но могло быть прелюдией к разрыву. Ввиду этого, по настоянию двора проект соглашения был внесен 20 апреля и в пештский и в венский парламенты. То была чистая формальность, так как в австрийской палате царила обструкция; поэтому правительство тотчас начало искать другого выхода. Под председательством императора и при посредничестве министра иностранных дел оба премьер-министра сговорились на совещаниях в Ишле (август 1898 г.). Было решено сделать последнюю попытку в австрийском парламенте, а в случае, если бы она не удалась, ввести соглашение в действие путем особого указа. Венгерский закон о соглашении прямо исключал этот способ, как и всякую попытку возврата к абсолютизму в Австрии. Но барон Банфи находил эту предосторожность несвоевременной. Путем незначительного нарушения конституции он рассчитывал снова обеспечить себе благодарность и расположение короля, удовлетворить самолюбие страны, доставив ей так давно требуемое мадьярами автономное экономическое законодательство, и гарантировать ей крупные материальные выгоды, потому что новые венгерские законы должны были закрепить уступки, вынужденные у министерства Бадени: полный дуализм банка, повешение косвенных налогов и новую, выгодную для Венгрии, систему расчета по общим доходам. Двор также выиграл бы при этом новом режиме: в венгерских законах уже не было бы речи о стеснительном десятилетнем сроке; они должны были бы оставаться в силе и впредь — до изменения конституционных форм, — и, следовательно, корона имела бы возможность, отказываясь санкционировать какую бы то ни было поправку, «делать соглашение в его новой форме бессрочным.

Никакой австрийский парламент не мог пойти на это соглашение. На это и рассчитывал граф Тун, и указы уже были заготовлены; оставалось только выждать, когда обструкция даст повод к закрытию рейхсрата, чтобы можно было свалить на нее ответственность за новые жертвы, которые стране придется нести. Сделка в Ишле была разоблачена, и когда открывалась сессия парламента (сентябрь 1898 г.), оппозиция отказалась от «технической» обструкции, искусно заменив ее «тактической». Речи и поправки играли теперь ту же роль, как раньше шум и свалки. Таким образом, обстоятельные прения — затянули дело до декабря, и министерству, связанному этим предельным сроком, необходимо было закрыть сессию, чтобы применить статью 14; но у него уже не было никакого формального повода к этому, и оно должно было само нести всю ответственность за неконституционный акт. В Венгрии оппозиция применила ту же тактику и этим поставила правительство в такое же затруднительное положение. Не имея в своем распоряжении ничего аналогичного статье 14, барон Банфи решил просто-напросто фактически продлить существующий порядок вещей; покровитель кабинета, Коломан Тисса, предложил заранее отпустить ему этот грех специальным законом и, боясь бурной вспышки обструкции, возбудил ходатайство, чтобы этот закон не был представлен на утверждение палаты, а просто подписан в заседании либерального клуба депутатами большинства. На это двойное нарушение конституции самые влиятельные члены партии во главе с президентом палаты Силаги и сыновьями графа Андраши, в общем около тридцати депутатов, ответили открытым отпадением. Их поступок бвш вызван желанием сохранить действительное оружие на случай возможного в будущем посягательства на конституцию, а также отвращением к насильственной и раболепной политике барона Банфи и к закулисной диктатуре Тиссы. Системе Банфи это событие нанесло смертельный удар. Корона была выну-.ждена капитулировать перед конституцией. Король поручил бывшему министру финансов, Коломану Шеллю, политическому преемнику Деака, вступить в соглашение с большинством и с оппозицией; последняя обещала не препятствовать принятию соглашения. Министерство вышло в отставку, и во главе кабинета стал Шел ль. Вместо ишльской сделки появилась новая формула — формула Шелля, выработанная венгерским министерством совместно с оппозицией. Эта формула давала следующее решение вопроса о соглашении: законы по экономическим вопросам будут вотированы в Венгрии и останутся в силе до 1907 года, и только до этого срока могут быть продлены и торговые договоры, срок действия которых истекал в 1903 году; к тому же времени должен быть выработан и новый таможенный тариф. Приурочение к одному и тому же сроку трех важнейших мероприятий давало Венгрии тройную возможность добиться исполнения своих требований в 1907 году; она не теряла ни одной из этих выгод, если бы в течение означенных десяти лет с Австрией было заключено формальное соглашение. Либеральное большинство, слившееся теперь с национальной партией графа Аппоньи, вотировало эти мероприятия без всяких затруднений. В Австрии они были постепенно введены в действие путем императорских указов. Министерство Туна пало в октябре 1899 года, так как оно не сумело добиться от парламента избрания делегации. Министерство Клари, сменившее его, выполнило эту щекотливую задачу, но по причине откровенной вражды парламентского большинства его положение с самого начала было очень шатко, и младочехи скоро возобновили обструкцию, от которой отказались немцы.

Австро-Венгрия в конце XIX столетия. Политическая, религиозная и социальная борьба пигде не носила такого бурного характера, как в Австро-Венгрии, где она осложнялась и обострялась национальным антагонизмом. Церковь полновластно распоряжалась в Австрии. Она поддерживала и направляла антисемитское движение, и не только в Вене, где оно в лице Люгера захватило муниципалитет, но и в Чехии, где оно еще только организовалось, и в Галиции, где оно в 1898 году привело к кровавым погромам. Немецкие клерикалы вступают в союз со славянами; в ответ на это пангерманская группа Шенерера открыла поход за «отпадение от Рима» и обращение в протестантизм. Мелкая буржуазия, организованная и руководимая духовенством и аристократией, всеми силами старавшаяся сохранить свое социальное положение и избежать «пролетаризации», ожесточенно боролась под антисемитскими лозунгами против социал-демократического пролетариата. В 1897 году социалисты, главным образом благодаря давлению органов власти, были побеждены антисемитами в пяти округах Вены по пятой курии; но их усилия вернуть себе перевес сулили ожесточенные бои в будущем. Средние классы, которым со всех сторон угрожала опасность, колебались между своими либеральными традициями и боязнью демократических новшеств. Только передовая демократия и социалисты энергично и успешно боролись с дворянством и духовенством, соединенными силами старавшимися вернуть себе «наследственное руководительство» народами. Старые партии постепенно теряли почву и исчезали: немецкой левой более не существовало; младочехов, после того как они стали союзниками чешских магнатов и приспешниками клерикализма, постигла судьба, в свое время уготованная ими старочехам. Верность династии, бывшая некогда самым надежным оплотом Австрии, слабела и колебалась; патетические призывы к преданности подданных вызывали лишь слабый отзвук в их сердцах. А поскольку эта преданность еще уцелела, она связывалась с личностью семидесятилетнего монарха.

Венгрия была с виду сильнее, единодушнее и решительнее. Но хотя грозившие ей опасности и не так резко бросались в глаза, однако они были не менее серьезны. Альфельдские стачки (сентябрь 1897 г.) ярко обнаружили бедственное положение сельскохозяйственного пролетариата. Промышленность по мере своего развития создавала городской пролетариат, социал-демократический, так сказать, по самой своей природе. В политической жизни Венгрии главную роль все еще играло мелкопоместное дворянство; только коренные реформы могли мирным путем приспособить ее политический строй к новым социальным условиям. Церковь, непримиримо враждебная правительству со времени издания законов по делам вероисповеданий, подстерегала всякое политическое осложнение, чтобы использовать его против государства. Народно-католическая партия протягивала руку словакам, среди которых начиналось брожение, и вечно обиженным, всегда чувствовавшим себя обделенными, хорватам. Ненадежны были и сербы, а брожение среди румын улеглось лишь на поверхности. Избирательная реформа являлась первейшей потребностью и предметом самых настойчивых желаний большинства страны, а эта реформа неминуемо должна была привести в рейхсрат национальных и революционно настроенных депутатов и положить конец спокойному хозяйничанью мадьярской аристократии в ее тесном кругу.

Дуализм продолжал существовать, но только по имени. Конечно, вместо него возможны были другие комбинации; распадения империи можно было избегнуть, да если бы оно и произошло, оно явилось бы, как полагали оптимисты, лишь этапом к новому единству, более достойному, более прочному и более долговечному. Однако этот опыт был рискованным, а гарантий, что он не будет вызван жизнью, не было. Разъединенные Австрия и Венгрия были бы немыслимы: только союз обеспечивал им влияние, силу, самое существование. Порознь ни та, ни другая не могла бы долго сопротивляться честолюбивым и алчным соседям. Это было ясно для всякого мыслящего человека в Австро-Венгрии и вне ее; а в то же время для всякого внимательного наблюдателя было очевидно, что этот раскол грозил им постоянно, с минуты на минуту. Идея — вот чего недоставало австро-венгерской монархии! Империя Габсбургов слишком долго опиралась исключительно на жандарма церковного и жандарма светского. Теперь идеи начали мстить за себя. Ближайшее будущее как монархии в целом, так и Австрии и Венгрии в отдельности в конце XIX века было туманно и неопределенно. Можно было предвидеть, что если государственные деятели обеих стран окажутся неспособными решить этот вопрос, то он вскоре встанет перед политиками и дипломатами всей Европы [96] .