Дождемся ли мы жилья хорошего? Товарищи, стройте хорошо и дешево! *
Десять лет — и Москва и Ивановои чинились и строили наново.В одном Иванове — триста домов!Из тысяч квартир гирлянды дымов.Лачужная жизнь — отошла давно.На смывах октябрьского валанам жизнь хорошую строить дано,и много рабочих в просторы домоввселились из тесных подвалов.А рядом с этим комикитакие строят домики:на песке стоит фундамент —а какая ставочка!Приноси деньгу фунтами —не жилкооп, а лавочка.Помесячно рублей двенадцатьплати из сорока пяти.Проглотят и не извинятся —такой хороший аппетит!А заплатившему ответ:«Зайти… через 12 лет!»Годы долго длятся-то —разное болит.На году двенадцатомстанешь — инвалид.Все проходит в этом мире.Жизнь пройдет — и мы в квартире.«Пожалте, миленькая публика,для вас готов и дом и сад.Из ваших пенсий в 30 рубликовплатите в месяц 50!»Ну и сшит, ну и дом!Смотрят стены решетом.Ветерок не очень грубыйсразу — навзничь валит трубы.Бурей — крыша теребится,протекает черепица.Ни покрышки, ни дна.Дунешь — разъедется,и… сквозь потолок виднаБольшущая Медведица.Сутки даже не дожив,сундучки возьмут — и вон!Побросавши этажи,жить вылазят на балкон.И лишь за наличныеквартирку взяв,живут отличнонэпач и зав.Строитель, протри-ка глаз свой!Нажмите, партия и правительство!Сделайте рабочей и классовойработу заселения и строительства.
[ 1928]
Про пешеходов и разинь, вонзивших глазки небу в синь *
Улица — меж домами как будто ров.Тротуары пешеходов расплескивают на асфальт.Пешеходы ругают шоферов, кондукторов.Толкнут, наступят, отдавят, свалят!По Петровке *— ходят яропары, сжаты по-сардиньи.Легкомысленная пара,спрыгнув с разных тротуаров,снюхалась посередине.Он подымает кончик кепки,она опускает бровки…От их рукопожатий крепких —плотина поперек Петровки.Сирене хвост нажал шофер,визжит сирен железный хор.Во-всю автобусы ревут.Напрасен вой. Напрасен гуд.Хоть разверзайся преисподняя,а простоят до воскресения,вспоминая прошлогоднеекрымское землетрясение *.Охотный ряд *. Вторая сценка.Снимают дряхленькую церковь.Плетенка из каких-то вех.Задрав седобородье вверх,стоят, недвижно, как свеча,два довоенных москвичаРазлив автомобильных лав,таких спугнуть никак не суйсяСтоят, глядят, носы задрав,и шепчут: «Господи Исусе…»Картина третья. Бытовая.Развертывается у трамвая.Обгоняя ждущих — рысью,рвясь, как грешник рвется в рай,некто воет кондуктриссе:«Черт… Пусти! — Пустой трамвай…»Протолкавшись между тетей,обернулся, крыть готов…«Граждане! Куда ж вы прете?Говорят вам — нет местов!»Поэтому у меня,у старой газетной крысы,и язык не поворачивается обвинять:ни шофера, ни кондуктриссу.Уважаемыедяди и тети!Скажите,сделайте одолжение:Чего выноспод автобус суете?!Чего выпретепротив движения?!
В меру и черны и русы,пряча взгляды, пряча вкусы,боком, тенью, в стороне, —пресмыкаются трусыв славной смелыми стране.Каждый зав для труса — туз.Даже от его родниопускает глазки труси уходит в воротник.Влип в бумажки парой глаз,ног поджаты циркуля:«Схорониться б за приказ…Спрятаться б за циркуляр…»Не поймешь, мужчина, рыба ли —междометья зря не выпалит.Где уж подпись и печать!«Только бы меня не выбрали,только б мне не отвечать…»Ухо в метр — никак не менее —за начальством ходит сзади,чтоб, услышав ихнье мнение,завтра это же сказать им.Если ж старший сменит мнение,он усвоит мненье старшино:— Мненье — это не именье,потерять его не страшно. —Хоть грабьте, хоть режьте возле него,не будет слушать ни плач, ни вой.«Наше дело маленькое —я сам по себе не великий немой,и рот водою наполнен мой,вроде умывальника я».Трус оброс бумаг корою.«Где решать?! Другие пусть.Вдруг не выйдет? Вдруг покроют?Вдруг возьму и ошибусь?»День-деньской сплетает тонкоузы самых странных свадеб —увязать бы льва с ягненком,с кошкой мышь согласовать бы.Весь день сердечко ужас кроит,предлогов для трепета — кипа.Боится автобусов и Эркаи,начальства, жены и гриппа.Месткома, домкома, просящих взаймы,кладбища, милиции, леса,собак, погоды, сплетен, зимыипоказательных процессов.Подрожит и ляжет житель,дрожью ночь корежит тело…Товарищ, чего вы дрожите?В чем, собственно, дело?!В аквариум, что ли, сажать вас?Революция требует, чтобы имеласьсмелость, смелость и еще раз —с-м-е-л-о-с-т-ь.
Член ЦИКа тов. Рухула Алы Оглы Ахундов ударил по лицу пассажира в вагоне-ресторане поезда Москва-Харьков за то, что пассажир отказался закрыть занавеску у окна. При составлении дознания тов. Ахундов выложил свой циковский билет.
«Правда», № 111/3943.
Мне неведомо, в кого я попаду,знаю только — попаду в кого-то…Выдающийся советский помпадур *выезжает отдыхать на воды *.Как шар, положенный в намеченную лузу,он лысой головой для поворотов — туги носит синюю положенную блузу,как министерский раззолоченный сюртук.Победу масс, позволивших емунадеть незыблемых мандатов латы,немедля приписал он своему уму,почел пожизненной наградой за таланты.Со всякой массою такой порвал давно.Хоть политический, но капиталец — нажит.И кажется ему, что навсегда даноему над всеми «володеть и княжить» *.Внизу какие-то проходят, семеня, —его не развлечешь противною картиной.Как будто говорит: «Не трогайте менякасанием плотвы густой, но беспартийной».С его мандатами какой, скажите, риск?С его знакомствами ему считаться не с кем.Соседу по столу, напившись в дым и дрызг,орет он: «Гражданин, задернуть занавеску!»Взбодрен заручками из ЦИКа и из СТО *,помешкавшего награждает оплеухой,и собеседник сверзился под стол,придерживая окровавленное ухо.Расселся, хоть на лбу теши дубовый кол, —чего, мол, буду объясняться зря я?!Величественно положил мандат на протокол:«Прочесть и расходиться, козыряя!»Но что случилось? Не берут под козырек?Сановник под значком топырит грудью платье.Не пыжьтесь, помпадур! Другой зарокдала великая негнущаяся партия.Метлою лозунгов звенит железо фраз,метлою бурь по дуракам подуло.— Товарищи, подымем ярость массза партию, за коммунизм, на помпадуров! —Неизвестно мне, в кого я попаду,но уверен — попаду в кого-то…Выдающийся советский помпадурехал отдыхать на воды,
«20% предприятий уже перешло на 7-часовой рабочий день».
«Восемь часов для труда,шестнадцать — для сна и свободных!» —гремел лозунговый ударв странах, буржуям отданных.Не только старую нудьс бессменной рабочей порчею —сумели перешагнутьмы и мечту рабочую.Парень ум свойразвивает до самых ятей,введен семичасовойдень у него в предприятии.Не скрутит усталая лень —беседу с газетой водим.Семичасовой деньу нас заведен на заводе.Станок улучшаю свой.Разызобретался весь я.Труд семичасовой —можно улучшить профессию!Время девать куда?Нам — не цвести ж акацией.После часов трудаподымем квалификации.Не надо лишних слов,не слушаю шепот злючий.Семь рабочих часов —понятно каждому — лучше.Заводы гудком гудут,пошли времена меняться.Семь часов — труду,культуре и сну — семнадцать.
[ 1928]
Стих не про дрянь, а про дрянцо. Дрянцо хлещите рифм концом *
Всем известно, что мною дряньвоспета молодостью ранней.Но дрянь не переводится. Новый гряньстих о новой дряни.Лезет бытище в щели во все.Подновили житьишко, предназначенное на слом,человек сегодня приспособился и осел,странной разновидностью — сидящим ослом.Теперь — затишье. Теперь не народитсядрянь с настоящим характерным лицом.Теперь пошло с измельчанием народцапошлое, маленькое, мелкое дрянцо.Пережил революцию, до нэпа дожили дальше приспособится, хитёр на уловки…Очевидно — недаром тожеи у булавок бывают головки.Где-то пули рвут знамённый шёлк,и нищий Китай встает, негодуя,а ему — наплевать. Ему хорошо:тепло и не дует.Тихо, тихо стираются грани,отделяющие обывателя от дряни.Давно канареек выкинул вон,нечего на птицу тратиться.С индустриализации завел граммофонда канареечные абажуры и платьица.Устроил уютную постельную нишку.Его некультурной ругать ли гадиною?!Берет и с удовольствием перелистывает книжку,интереснейшую книжку — сберегательную.Будучи очень в семействе добрым,так рассуждает лапчатый гусь:«Боже меня упаси от допра *,а от Мопра *— и сам упасусь».Об этот быт, распухший и сальный,долго поэтам язык оббивать ли?!Изобретатель, даешь порошок универсальный,сразу убивающий клопов и обывателей.
И глупо звать его «Красная Ницца»,и скушно звать «Всесоюзная здравница».Нашему Крыму с чем сравниться?Не с чем нашему Крыму сравниваться!Надо ль, не надо ль, цветов наряды —лозою шесточек задран.Вином и цветами пьянит Ореанда *,в цветах и в вине — Массандра *.Воздух — желт. Песок — желт.Сравнишь — получится ложь ведь!Солнце шпарит. Солнце — жжет.Как лошадь.Цветы природа растрачивает, соря —для солнца светлоголового.И все это наслаждало одного царя!Смешно — честное слово!А теперь играет меж цветочных ливнейветер, пламя флажков теребя.Стоят санатории разных именей:Ленина, Дзержинского, Десятого Октября.Братва — рада,надела трусики.Уже виноградызакручивают усики.Рад город.При этаком ростес гор скоронавезут грозди.Посмотрите под тень аллей,что ни парк — народом полон.Санаторники занимаются «волей»,или попросту «валяй болом».Винтовка мишень на полене долбит,учатся бить Чемберлена *.Целься лучше: у лордов лбытверже, чем полено.Третьи на пляжах себя расположили,нагоняют на брюхо бронзу.Четвертые дуют кефир илинюхают разную розу.Рвало здесь * землетрясение дороги петли,сакли расшатало, ухватив за край,развезувился * старик Ай-Петри *.Ай, Петри! А-я-я-я-яй!Но пока выписываю эти стихи я,подрезая ураганам корни,рабочий Крыма надевает стихиямжелезобетонный намордник.
Мы пролетали, мы миновалиместности странных наименований.Среднее между «сукин сын»и между «укуси» —Сууксу показал кипарисы-носыи унесся в туманную синь.Го — ра.Груз. Уф!По — ра.Гур — зуф.Станция. Стала машина старушка.Полпути. Неужто?!Правильно было б сказать «Алушка»,а они, как дети — «Алушта».В путь, в зной,крутизной!Туда, где горизонта черта,где зубы гор из небесного рта,туда, в конец, к небесам на чердак,на — Чатырдаг.Кустов хохол да редкие дерева.Холодно. Перевал.Исчезло море. Нет его.В тумане фиолетовом.Да под нами на полянерадуги пыланье.И вот умолк мотор-хохотун.Перед фронтом серебряных тополеймы пронеслись на свободном ходуичерез час — в Симферополе.
Чуть вздыхает волна, и, вторя ей,ветерок над Евпаторией.Ветерки эти самые рыскают,гладят щеку евпаторийскую.Ляжем пляжем в песочке рыться мыбронзовыми евпаторийцами.Скрип уключин, всплески и крики —развлекаются евпаторийки.В дым черны, в тюбетейках яркихкараимы евпаторьяки.И сравнясь, загорают рьянеймосквичи — евпаторьяне.Всюду розы на ножках тонких.Радуются евпаторёнки.Все болезни выжмут горячиегрязи евпаторячьи.Пуд за лето с любого толстогососкребет евпаторство.Очень жаль мне тех, которыене бывали в Евпатории.
Я езжу по южному берегу Крыма, —не Крым, а копия древнего рая!Какая фауна, флора и климат!Пою, восторгаясь и озирая.Огромное синее Черное море.Часы и дни берегами едем,слезай, освежайся, ездой уморен.Простите, товарищ, купаться негде.Окурки с бутылками градом упали —здесь даже корове лежать не годится,а сядешь в кабинку — тебе из купаленвопьется заноза-змея в ягодицу.Огромны сады в раю симферопольском, —пудами плодов обвисают к лету.Иду по ларькам Евпатории обыском, —хоть четверть персика! — Персиков нету.Побегал, хоть версты меряй на счетчике!А персик мой на базаре и во поле,слезой обливая пушистые щечки,за час езды гниет в Симферополе.Громада дворцов отдыхающим нравится.Прилег и вскочил от кусачей тоски ты,и крик содрогает спокойствие здравницы:— Спасите, на помощь, съели москиты! —Но вас успокоят разумностью критики,тревожа свечой паутину и пыль:«Какие же ж это, товарищ, москитики,они же ж, товарищ, просто клопы!»В душе сомнений переполох.Контрасты — черт задери их!Страна абрикосов, дюшесов и блох,здоровья и дизентерии.Республику нашу не спрятать под ноготь,шестая мира покроется ею.О, до чего же всего у нас много,и до чего же ж мало умеют!
Недвижим Крым. Ни вздоха, ни чиха.Но, о здравии хлопоча,не двинулись в Крым ни одна нэпачихаи ни одного нэпача.Спекулянты, вам скрываться глупоот движения и от жары —вы бы на камнях трясущихся Алупоклучше бы спустили бы жиры.Но, прикрывши локонами ушии надвинув шляпы на глаза,нэпачи, стихов не слушая,едут на успокоительный нарзан.Вертя линяющею красотою,ушедшие поминая деньки,скучают, с грустной кобылой стоя,крымские проводники.Бытик фривольный спортом выглодан,крымских романов закончили серию,иброшюры доктора Фридляндадремлют в пыли за закрытою дверью *.Солнцу облегчение. Сияет солнце.На лице — довольство крайнее.Сколько силы экономится,тратящейся на всенэповское загорание.Зря с тревогою оглядываем Крым из края в край мы —ни толчков, ни пепла и ни лав.И стоит Ай-Петри, как недвижный несгораемыйшкаф.Я землетрясения люблю не очень,земле подобает — стоять.Но слава встряске — Крым орабоченбольше, чем на ять.