Чтение онлайн

Крестьянка кричала им вслед:

–  Вы думаете, он выживет?..

–  Мы попытаемся помочь ему, - отвечал Тарье.
– Но вряд ли вам удастся завести себе еще детей.

Тарье опасался за жизнь крестьянина, пока они везли его в усадьбу. Дорога была не из легких. Сесилии чудилось, что они едут неимоверно долго. Но вот показалась Линде-аллее.

Тарье поистине боролся за жизнь крестьянина. В кабинете Тенгеля было светлее, все инструменты были под рукой, и Тарье был не новичком в этом деле. Но Сесилия не была привычной к роли медсестры, и она чуть не теряла сознание при виде крови. Господин же Мартиниус старался всеми силами приободрить крестьянина. Ведь речь шла о человеческой жизни. В конце концов пациент потерял сознание, и Тарье стало полегче. Сесилия была поражена умением и сноровкой этого ученика Тенгеля. Тарье оказался очень искусным врачом, благодаря тем разносторонним знаниям, которые он приобрел за время обучения в Тюбингене.

Сесилия постоянно чувствовала рядом с собой присутствие священника, оно не могло не оказывать на нее определенного влияния. Господин Мартиниус был очень приятным человеком, и он так напоминал несчастного Александра... Сесилия считала, что отношения их в высшей степени романтичны и не более того.

Наконец Тарье принялся зашивать рану.

–  Благодарю всех вас за помощь, - сказал Тарье.
– Я восхищен тобой, Сесилия, ты держалась великолепно. Ты просто рождена для этой работы.

–  Ты думаешь?
– скептически ответила она.

–  Его нельзя пока оставлять одного. За ним следует присмотреть, продолжал Тарье.

–  Ты можешь идти отдохнуть, - отважно произнесла Сесилия, - я же могу остаться с ним некоторое время.

–  И я тоже, - добавил священник.
– Нельзя оставлять его одного после такой операции.

Сесилия слегка вздрогнула.

–  Вот и хорошо, - ответил Тарье.
– Вы посидите здесь пару часов?

Оба согласно кивнули в ответ.

Господин Мартиниус выглядел несколько испуганным, когда Тарье оставил их одних. И надо сказать, что Сесилия была смущена не меньше.

В кабинете Тенгеля, в общем-то, не было на чем сидеть. Лишь глубокий диван и скамья, покрытая овчиной. Они сели на диван, просто утонув в нем. Делать нечего, приходилось дежурить около пациента в этот поздний час в Линде-аллее.

Молчание становилось все тягостнее.

–  Как же он искусен, этот юный Тарье, - сказал наконец священник.

–  О да!
– быстро произнесла Сесилия, благодарная ему за то, что он наконец нарушил молчание...
– Хотя он еще так молод.

–  Как жаль, что он не остался в нашем приходе. Когда вы оба уедете отсюда, здесь станет совсем пусто.

–  Ну, что вы, все останется по-прежнему, господин Мартиниус. Нет, не могу называть вас так. Как ваше имя? Мартин?

–  Да.

–  Мне можно называть вас по имени?

Он замешкался с ответом.

–  Я буду очень рад. Когда посторонние не слышат этого.

Сесилия усмехнулась про себя.

–  Так все-таки слежка за вами идет?

–  Фрекен Сесилия, прошу вас...

–  Зовите меня просто Сесилия! Вы ведь давний друг нашей семьи.

–  Благодарю вас! Сесилия, не смейтесь над Жюли! Она очень чистое, невинное существо. И она неизмеримо выше меня, ничтожного и грешного человека.

–  Это она внушает вам эту мысль?

–  Пожалуйста, не будем об этом!

Он застонал и закрыл лицо руками. Сесилия выждала некоторое время, а затем осторожно попыталась отвести его руки от лица, но он продолжал сидеть так, пряча лицо.

–  Я давно поняла, что тебе трудно, Мартин, - мягко проговорила она.
– И мой брат Таральд с Ирьей тоже догадываются об этом. Может, ты расскажешь мне сам, что у тебя случилось? Видишь ли, у меня тоже сейчас трудное положение, я пытаюсь пережить одно потрясение. Ведь внутри люди иногда иные, нежели с виду.

Дружеский тон Сесилии растопил лед между ними. Священник открыл свое лицо, на котором отражались все муки совести и борьба с самим собой, которую он постоянно переживал в своей душе.

Она попробовала снова уговорить его.

–  Итак, ваша жена прекрасный человек, верх совершенства. Об этом говорят все в приходе...

–  Да, - с горечью подтвердил он.
– Так говорят все. И она действительно такова! А я полное ничтожество.

–  Я так не считаю, - ласково произнесла Сесилия.
– Возможно, что она совершенство для прихода. Но не для тебя.

Мартин откинулся к стене и закрыл глаза. Он словно впал в забытье.

–  Это не совсем правильно, - ответил он устало.
– Ошибка заключается именно во мне, в моих порочных, греховных наклонностях.

–  Что это за выражения ты употребляешь?
– в изумлении сказала Сесилия.
– В тебе словно заговорила твоя жена. Как мило, что я лично ни разу не говорила с ней.

Внезапно она заметила, как из глаз священника скатились две крупные слезы.

–  Сесилия, я больше не могу так! Я взял в жены мечту моего детства, моего милого ангела. Она была так прекрасна, так набожна, так чиста! Рядом с ней, Сесилия, я просто-напросто неуклюжий медведь!

–  Мне кажется, Мартин, ты хочешь сказать нечто совсем иное, - в задумчивости произнесла Сесилия.
– Прости, но мне думается, что ты говоришь тем самым: да, она чиста и прекрасна, но ничего более!

Он сжался, словно она нанесла ему удар ножом.

–  Не будь такой жестокой, Сесилия! Ты ранишь мне душу...

–  Мне очень жаль. Но, Мартин, мне кажется, ты неправильно представляешь себе положение вещей. И я, и моя семья знают тебя как справедливого, честного, душевного человека. Но если ты так принижаешь себя в сравнении с выдающимися достоинствами твоей жены, то значит, это имеет свои причины. На меня она производит впечатление чересчур честолюбивого человека.

–  Да, это так, - внезапно согласился он, забыв о всяких условностях. Честолюбие ее непомерно! Она стремится стать лучшей женой священника, лучшей в приходе, чтобы никто не мог сравниться бы с ней. Она хочет сделаться непогрешимой, святой, тогда как на меня она взирает как на вошь! Все мирское - лишь грех в ее понимании. Сесилия, мы ведь законные супруги, но я не имею права даже коснуться ее.

–  Как? Это правда? Нет, Мартин, но как же ты сам с этим миришься? Бог ей судья, но это какое-то совершенно извращенное понимание христианских заповедей...

Мартина словно прорвало. Признания последовали одно за другим с необычайной быстротой.

–  Она всегда повторяет, что ей это гадко, отвратительно, противно. Что, она даже представить себе не может супружеских отношений. Что как только говорят о теле, ей хочется пойти и умыть рот от таких позорных слов. Мне кажется, она с трудом смиряется с мыслью о том, что у нее есть ноги. Она не устает повторять: мы должны вести себя как святые и подавать другим хороший пример.

–  Ну, для нее это нетрудно, если у нее нет желаний, - шепнула Сесилия.