Чтение онлайн

Яан, заслышав, что отец отправился с Кати в Хярмасте, ругаясь, ушел с поля домой.

Нет, он этого дела так не оставит. С того дня, как на хутор пришла Кати, никакого порядка уже нет. Где это видано, чтобы папаша с девкой уезжал в Хярмасте, а он, сын, оставался дома? Спятил что ли старик? Его бросает дома, а сам,крадучись, словно вор, бежит со двора. Ни с кем не разговаривает, только шепчет девчонке на ухо, вводит в соблазн. Только все искал состоятельную женщину, чтобы не меньше десяти коров и трех лошадей, в деньгах или в натуре, жена принесла бы ему на хутор, а теперь охаживает голодранку и никакого имущества с нее не требует. Нет, это дело надо прояснить, вот вернется старик домой, он этому Яаку покажет. А то продал быка за триста двадцать крон, деньги в карман и галопом в Хярмасте. Почему бы им не поехать вдвоем, отцу и сыну? Ох и дурак этот Нипернаади, не видит, что старик у него из-под носа девчонку уводит. Сам, говорит, хозяин, а в поле косит, как батрак какой-нибудь, и даже не заикается о жалованье. Косит, мучится, а старик пользуется случаем, рад стараться!

Дождавшись, когда Нипернаади придет с поля и вся семья соберется за столом, Яан говорит:

– Старику пора бы уже вернуться, небось загуляли там с Кати и до утра не приедут.

Лийз усмехается, Моормаа насмешливо разглядывает Нипернаади, а Тоомас ест как ни в чем не бывало.

– Я своему старику не доверяю, - продолжает Яан.
– Вечера теперь темные, а ночи и подавно, бог знает, что может случиться.

– Хворый старик немощней ребенка, - отзывается Нипернаади.

– Это Яак немощней ребенка - смеется Лийз.
– Это он хворый? Знаю я этого медведя, ему и десять быков нипочем. Эта пустячная царапина не сломила бы Яака, уж наверное тут были другие причины, куда серьезней.

Нипернаади вскакивает из-за стола, швыряет ложку в пустую миску и чеканит:

– Я знаю свою Кати, а вам лучше помолчать.

Но когда он садится на кровать и принимается играть на каннеле, Яан подсаживается к нему.

– Кати прекрасная девушка, - дружелюбно говорит он.
– Но старику не верь. Лучше бы ты увез девушку к себе на хутор. Да и работа здесь скоро кончится, мы и сами управимся. Отец сам не сегодня-завтра выйдет в поле, он же вполне здоров. Так я думаю. Я бы тебе всего этого не говорил, но ты нам сделал много добра и я не потерплю, чтобы старик без меня ездил в Хярмасте. Сызмала мы вдвоем ездили; я еще в пеленках был, а отец уже меня с собой брал. Мы как близнецы, один без другого никуда. А теперь он взял девушку и поехал с ней. И мне ни слова.

Вечером хозяин Хансуоя с Кати вернулись, Кати в дом уже не пошла, взяла из телеги свои узлы, пожелала Яаку спокойной ночи и направилась в амбар, где была ее постель. Там она запалила свечу, разложила купленные вещи на кровати, села возле них и гладила, и прижимала к груди свои новые башмаки, юбки и платки. А хозяин, насвистывая, вошел в дом, держа в обеих руках по бутылке.

– На, сын, - приветливо сказал он, протягивая Яану бутылки.
– Я тебе и новую трубку привез, такой чудесной ты отродясь не видывал. А Лийз — платок и нарядное платье, зингеровскую машинку я пока еще не купил. Всех домочадцев хотел ублажить, чтоб без обид и препирательств, будто я один поехал в поселок и гулял один. А я по делу ездил, у врача был, а Кати лошадью правила и покупки делать помогала.

– И что же врач?
– спросил Яан, бутылки водки холодили ему колени.

– Он вот что сказал: «Ты здоров как бык и проваливай домой, вот его слова, - ответил смеясь Яак.
– Тебя хорошо врачевали, - так он сказал, и ты в добром здравии. Денек-другой еще посиди дома спокойно, иначе рана откроется. Поберегись!» Так и сказал.

Сел за стол веселый, словоохотливый, расстегнул полушубок и пиджак.

– Не злись, - сказал он Нипернаади.
– Кати умница, и ничего дурного с ней не стряслось. Я ее, как ребенка, от себя не отпускал. Но вот что я тебе скажу, Тоомас, если будешь со свадьбой тянуть и дурачить девушку, то у меня с ней будет очень серьезный разговор. Может, ты думаешь, что яблоко будет до самой зимы на ветке болтаться? Пришла пора плоду созреть -он упадет, а уж дело сборщика быть наготове. Вот что я тебе скажу. Да и она жалуется: «Тоомас теня не любит, поля ему куда милее!» На это я ей так ответил: «Не бойся, девочка, я хочу с Тоомасом обо всем этом поговорить, а если он и впрямь к тебе равнодушен, то у меня для тебя приготовлен и другой разговор». Она и говорит: «Пусть так и будет!» И я ответил: «Да, пусть так и будет!» И больше мы об этом деле не говорили. И теперь я спрашиваю тебя, Тоомас, а ты ответь мне, как на духу: какие у тебя намерения и когда ты думаешь уладить свои дела с этой девушкой? Скажи мне откровенно и без уклона!

– Скоро, - серьезно ответил Нипернаади, - завтра или послезавтра мы уйдем с твоего хутора!

– Уйдете с моего хутора?
– перепугался хозяин Хансуоя.
– И ты, и Кати? Нет, знать ничего не хочу об этом намерении. Да и врач мен сказал: «Тебе еще несколько дней придется провести дома, под присмотром ласковых и заботливых рук!» Вот как он сказал. А я ответил: «Заботливые руки имеются, значит, поправлюсь!» И теперь, когда я пошел на поправку, ты хочешь увести отсюда Кати? Нет, милый родственничек, назначь любую цену, но об уходе и речи быть не может. Ты спас мне жизнь, спаси и здоровье. И ни к чему тебе в поле косой махать, ты сам хозяин и здесь ты, ну, в гостях! Вот так я думаю.

– В гостях-то хорошо, а свой хлеб вкуснее, - теперь вступила Лийз.
– Сколько же может человек тут колготиться, ему же хочется поскорее отвести невесту под венец. Нет, нет ему смысла здесь задерживаться!

Яак вскочил из-за стола и зло воззрился на невестку.

– Это мужской разговор, и бабам нечего соваться!
– сурово сказал он.
– Я тебе новый платок привез? Я тебе отрез на платье привез? Любуйся на них, будь благодарна и не мешай мужчинам вести серьезный разговор. Или, может, тебе платок не нравится? Даже Кати сказала: «До чего красивый платок, прямо как розовый сад!» И я сказал: «Ну, теперь у Лийз от радости глаза на лоб вылезут». А про отрез Кати говорит: «Его бы и сама императрица с удовольствие носила!» А я ответил на это: «Такого и у Императрицы нет!» Вот как мы говорили, а ты брюзжишь и поносишь Кати хуже некуда!

– Не брюзжу и не поношу!
– ответила Лийз, выхватила у мужа бутылку и со злости сделала несколько изрядных глотков.

– Вот именно, никого она не поносила, - распетушился Яан.

– Все вы сегодня против меня!
– вконец рассердился хозяин Хансуоя.
– Только запомните — я человек больной, меня волновать нельзя. Даже врач сказал: «Смотри, чтобы рана не разошлась!» А как же ей не разойтись, если все вокруг тебя тявкают, тут же готовы вцепиться, только давай бог ноги.

Он снова опустился на свое место, расстроенный и угрюмый. Исподлобья глядел на свое семейство, словно на врагов. Рука его была сжата в кулак, будто собирался кого ударить. Трубка, дрожавшая в пальцах левой руки, сыпала искрами и пеплом.

– Так-то вот!
– сказал словно себе самому.
– Плохо, когда человек слишком много языком работает. Я, значит, хочу потолковать со своим дорогим родственником, а вы при этом можете и помолчать. Так что, дорогой Тоомас, не обращай внимания на кудахтанье моего семейства, как хозяин Хансуоя скажет, так и будет. А я считаю так: ты не уйдешь отсюда ни завтра, ни послезавтра, ты мой гость, проводи свое время, как тебе угодно. И уйдешь только тогда, когда я буду совсем здоров. Тогда я сам отвезу тебя на лошади, даже двух жеребцов запрягу в коляску и повезу, как барина. А эту болтовню о свадьбе всерьез не принимай. Понятно ведь, что женитьба — дело серьезное, его нужно как следует обмозговать. Кати еще подождет, незачем горячку пороть.

Хозяин оттаял, налил Нипернаади водки, похлопал его по плечу и улыбнулся.

– А голову ты Кати задурил здорово, - продолжал он.
– Кати никак не верит, что я тоже хозяин. Только о твоем Хансуоя и говорит, о твоих коровах, о Рыжухе и Пунике, Любимце и Солнечном диске. Я ей: «Давай поговорим и о моем Хансуоя!» А она в ответ: «Какой там у тебя Хансуоя!» Ты посмотри на эту девушку, ни в грош мой хутор не ставит. Всех твоих коров наизусть помнит, из моих ни одну не знает, как звать. Говорит: «А Тоомас построит мне новый дом из свежетесаных бревен!» Я ей: «И я собираюсь дом ставить». В лицо мне смеется, говорит: «Какой там дом, разве что избушку построишь где-нибудь на окраине». Я говорю: «Нет, серьезно, построю себе большой, просторный дом, ты должна его увидеть!» А она отвечает: «Ну, этого мне не видать». А я говорю: «Нет, увидишь!» А она опять: «А Тоомас говорил, что его дядя очень-очень злой, это правда?» А я отвечаю: «Тоомас верно говорит, дядька его и впрямь злобный человек и не стоит он, зараза этакая, гроша ломаного!» Тут Кати рассмеялась, да так, что за меня ухватилась, чтобы не упасть. Держится обеими руками за мой рукав и заходится. А как отсмеяться, говорит: «Ну, этому я никогда не поверю!» А я отвечаю: «Ты уж поверь, дядька и правда паршивый человек!» А она: «Нет, нет, на говори так!»

На этом месте Яак хватил кулаком по столу и говорит:

– Чудесная девушка это твоя Кати! Трех лошадей, пять коров я за нее отдам и не пожалею. Нет, клянусь дьяволом, хутор отдам, в бобыли пойду, лишь бы она стала моей. В огонь бы пошел, в неволю.

Обернувшись к сыну, он взглядывает на Лийз и продолжает:

– Знаешь, Яан, я тебе не завидую! В ту пору, когда был у вас счастливый месяц, я частенько, бывало, подкрадусь к двери, слушаю ваше воркование и завидую. «Отчего, - думаю, - сам я не там сейчас, в той комнате, а Яан не здесь, под дверью?» А теперь я так уже не думаю. Если не Кати, никого другого я не хочу. Останусь до конца жизни несчастным вдовцом, и не будет моей печали ни конца ни края.