Чтение онлайн

После похорон архонт объявил задержанному свою волю: пленника этапируют в Александрию и сдадут тамошним властям, чтобы беглеца возвратили в Константинополь. Так бы оно и вышло, если бы не счастливый случай. На подходе к Александрии он заметил, что верёвка, которой ему связывали руки, ослабла. Постепенно освободив кисти, оглушил охранника; соблюдя предосторожности, выбрался из трюма и прополз по палубе до борта судна. Здесь его заметили, подняли тревогу, но уже было поздно: арестант прыгнул в реку и поплыл к противоположному берегу. В темноте отыскать пловца было невозможно.

Оказавшись на суше, Фотий возблагодарил небо за своё чудесное избавление и, боясь погони, устремился к востоку от Александрии, в сторону провинции Августамника. На вторые сутки убедился, что свободен бесповоротно. Целую неделю добирался пешком до старинного города Газа в Палестине, а затем, свернув на северо-восток, оказался в Иерусалиме. Здесь наследник Антонины попросился переночевать в монастырь Иоанна Предтечи, где потом и прижился, вскоре принял постриг и тем самым избежал преследований светских властей.

Светские власти вроде бы действительно забыли о нём. И забвение это длилось целых двадцать лет, за которые Фотий сделался игуменом своего монастыря. Прочили ему и пост патриарха Иерусалимской церкви, но судьба распорядилась иначе.

Государыню пользовали лучшие врачи, вызванные монархом, кроме Константинополя, из Александрии, Смирны и Фессалоники. Левую грудь, поражённую раковой опухолью, удалили, и как будто бы василиса пошла на поправку, стала лучше есть и спать, начала больше двигаться. А спустя полгода обнаружили затвердение в правой груди. И её пришлось также удалить. Но процесс угасания организма шёл по нарастающей. Феодора худела, сохла, у неё от принимаемых снадобий выпали все волосы и шатались зубы. Страшные пророчества, о которых она узнала, постоянно раскладывая карты, продолжали сбываться.

А с двадцатых чисел июня 548 года положение больной сделалось критическим. Патриарх Мина её исповедал и причастил. Перед смертью она захотела увидеться с императором.

Он явился взволнованный, бледный, не скрывающий своего отчаяния и одетый вовсе по-домашнему, без парада. Опустился в кресло, установленное неподалёку от ложа, и с каким-то ужасом уставился в лицо умирающей - пепельно-серое, безжизненное, с черным зловещим зубом и глазами не цвета морской волны, а гнилого болота. Тихо произнёс:

–  Здравствуй, Фео.

Та ответила, слабо улыбнувшись:

–  Да какое уж тут здоровье, Петра. Видишь, превратилась во что… Это за мои прегрешения.

–  Ах, не наговаривай на себя!
– слишком пафосно воскликнул супруг.
– Ты жила, как святая, и тебя канонизируют.

Женщина нахмурилась:

–  Перестань, не криви душой… Ты же знаешь лучше, чем остальные… Я жила, как могла и умела… Тут уж ничего не исправить… У меня к тебе две заветные просьбы перед смертью.

–  Слушаю, любимая.

–  Не губи моего внука Анастасия. Он хороший мальчик, и, случись мне прожить подольше, я бы воспитала из него неплохого преемника на троне. Но, увы, не успела. Пусть себе живёт с молодой женой - обещай, что его не тронешь.

–  Обещаю, Фео.

–  И второе: похорони меня в храме Святых Апостолов. Не в Святой Софии, а именно там. Место вполне достойное, и, приверженке Апостольской Церкви, мне там будет намного уютней.

–  Выполню, конечно, не сомневайся.

–  А теперь поцелуй в последний раз. Только не в лоб, а в губы. В лоб поцелуешь уже в гробу.

Он заплакал горько, начал вытирать слезы просто ладонями и по-детски, как-то обиженно упрекал жену:

–  Фео, Фео, как же ты могла так со мной поступить?… Почему уходишь раньше меня?… Как же я один тут останусь? Господи Иисусе!…

А императрица не плакала и смотрела на него грустными безжизненными глазами:

–  Петра, прекрати. У тебя впереди ещё много важных дел. Ты сумеешь, ты выдержишь. Я гадала на картах, ты сможешь.

Василевс продолжал стенать:

–  Мне так одиноко и горько! Ты - единственный человек, для которого я готов был на все…

–  Знаю, Петра, помню. И ценю это высоко… Мы с тобой провели неплохие годы. Были неприятности, безусловно, но хорошего выпадало больше. Столько пережили совместно!… И вошли в историю, из которой нас уже не вычеркнешь.

–  Без тебя я никто, никто…

–  Не преувеличивай. Продолжай начатое дело. И умножь свою славу. Умножая её, ты тем самым упрочаешь и память обо мне.

–  Постараюсь, Фео…

–  Ну, целуй меня. Что ты медлишь? Или опасаешься заразиться?

–  О, ну что ты, милая! Просто накатило… Я ведь не железный. Тоже состою из плоти и нервов… - наклонился и поцеловал её в сухие жаркие губы.

А она ответила чуть заметно. И вздохнула, вроде успокоившись:

–  Вот и попрощались. Да хранит тебя Бог, любимый!

А Юстиниан рыдал уже в полный голос:

–  Милая, родная! Я молиться стану, чтоб твоя душа пребывала в раю и радовалась за нас, оставшихся на земле…

Феодоры не стало 28 июня.

Целую неделю длились в Константинополе траурные церемонии - отпевание, похороны, долгие поминки. Император держался как нельзя крепко, мужественно, достойно, только бледность щёк и распухшие веки выдавали его эмоции. Облачённый в пурпур, с траурной лентой на плече, он казался раненым волком: чувствующим боль, разрывавшую сердце, но ни в малой степени не убитым, а наоборот, ставшим жёстче, злее, суровее. И порой в его взгляде, брошенном вокруг, на свою свиту, на стоявших рядом, можно было прочесть ненависть, презрение, отвращение. На вершине пирамиды раньше стояли двое - Феодора и Юстиниан; а теперь он остался один, неприкаянный, бесконечно далёкий ото всех. Не к кому прийти и поплакаться, проявить себя просто человеком, а не властелином. И никто его больше не поймёт и не пожалеет, как она. Василевс отчётливо понимал: кончился его взлёт, потому что связан был только с ней; наступал закат. Ничего светлее того, что происходило, с ним уже не произойдёт. Только хуже, горше и безобразней.

И жены себе больше не отыщет. Ни одна женщина не заменит в нём Феодоры.

Впереди лежали семнадцать лет одиночества.

И борьбы неизвестно за что. Потому что боролся только для неё.

После сороковин к автократору на приём записалась Антонина. Павел Силенциарий доложил, царь подумал и разрешил впустить.

Он сидел на троне в полном облачении, грустный, неприветливый. Посмотрел на вошедшую и на павшую ниц матрону. Отмечая про себя: выглядит неплохо, всё ещё в соку. Как несправедливо: эта тварь продолжает жить, двигаться, смеяться, наслаждаться трапезой, вином и купанием, а несчастная государыня пребывает в холодном склепе, мёртвая, смердящая…