Чтение онлайн

Антонина встала с колен, тихо вышла из комнаты и платком вытерла со щёк слезы. Лекарь произнёс:

–  Все-таки коснулись его?… Крайне неразумно…

Нино огрызнулась:

–  Что вы все понимаете!…

Он заизвинялся:

–  Нет, прошу прощения… Я хотел, как лучше. Мы сейчас обработаем ваши руки, смоем - если что попало…

–  Ничего не надо, прощайте.
– И она торопливо покинула дворец.

В тот же вечер Феодосий скончался, и его похоронили в родовом склепе, вместе со своими родными. На похоронах присутствовали только пятеро: Антонина, Янка, Прокопий, Каллигон и слуга Кифа; Велисарий был ещё в поездке во Фракии, Магна с детьми жила у мужа в Карфагене, а от Комито никто пойти не сумел. Так и проводили в последний путь - тихо, скромно, без широкой огласки. Кифа предложил помянуть усопшего, но согласие выразил лишь один историк. Оба мужчины дома по-холостяцки быстренько накрыли небольшой столик и сидели за ним, а не возлежали. Подняли бокалы, не чокаясь, выпили и заели сыром. Оба были одного возраста - около пятидесяти, но ещё не старые, не совсем седые и слегка лысоватые. Кифа, заимевший круглое брюшко, выглядел похуже, так как много пил, а Прокопий смотрелся очень даже молодцевато - энергичный, поджарый. Говорили, как и принято в таких ситуациях, о политике, играх на ипподроме и женщинах. Дружно ругали Феодору, это шлюху на троне, интриганку, злодейку, заодно и Юстиниана, тоже бестию, человека хоть и здравомыслящего, но ведущего империю к гибели.

–  Это как понять?
– возмущался слуга.
– Я своей старухе-матери отправляю раз в месяц письма в Сердику. Раньше шли четыре дня, а теперь две недели! Разве это порядок?

–  Государственная машина прогнила, - вторил ему историк.
– Взятки берут практически все. Продают должности и блага, нет ничего святого.

–  Ты напишешь об этом в своих трудах?
– спрашивал лакей.

–  Шутишь? Никогда. Я себе не враг. Мне тут от лица его величества заказали сочинить трактат о постройках в эпоху Юстиниана. Вот над ним и работаю. Выйдет панегирик.

Челядинин поднимал палец кверху:

–  Вот мы как живём: думаем одно, делаем другое и боимся говорить правду. А Юстиниан богатеет. И никто не осмелится его не послушать. Был один сильный Велисарий, да и тот иссяк.

–  Всё из-за жены.

–  Всё из-за жены, совершенно верно. Жены - это проклятье. Хорошо, что мы с тобой не женаты.

–  Нет, в семейной жизни есть свои прелести.

–  Я не отрицаю, но плохого всё-таки больше.

–  Как, а дети? Дети людям необходимы. Я жалею, что у меня нет детей, - говорил Прокопий.
– Вот состарюсь - кто тогда мне поможет? Сохранит мои пергаменты после смерти?

–  Ерунда, - отзывался Кифа.
– Дети - сплошь неблагодарные твари, думают только о себе. И ещё, поверь, неизвестно, подадут ли отцу в смертный час воды. А твои пергаменты тут же отвезут на свалку или продадут старьёвщику по дешёвке.

–  Нет, не отвезли бы, я бы воспитал отпрысков как следует. Ты вот, например, пишешь матери каждый месяц, отсылаешь ей деньги. Значит, благодарные дети есть.

–  Ерунда, - продолжал настаивать он.
– Разве это помощь для семидесятилетней старухи? Я по-настоящему был бы обязан взять её к себе, обеспечить уход и покой. А куда? И как? Да и не хочу… И мои два брата даже писем не пишут, уж не говоря о деньгах. Вот и понимай.

Разговор длился долго, оба прилично захмелели и пришли в своих рассуждениях к единственному выводу: мир несовершенен и никто из смертных не в состоянии ни себя переменить к лучшему, ни его.

И как будто бы в доказательство сказанного вскоре обрушилась на Константинополь новая напасть: эпидемия бубонной чумы.

Завезли её из Египта на кораблях, доставлявших в столицу хлеб. Первыми заболели византийские крысы - трупы их валялись на улицах, дворники боялись к ним прикасаться, а зараза вскоре перекинулась на людей, люди в панике бросились из города, разнося моровую язву по всему побережью. Феодора скрылась в своём имении в Малой Азии. Велисарий отвёз Антонину и Янку в Руфининану, сам же возвратился в Византий - самодержец не покидал дворца, и его ближайшее окружение постеснялось убежать без него.

Императору доложили, что Трибониан при смерти. Государь захотел его навестить. Как врачи и помощники ни разубеждали монарха, он стоял на своём и поехал.

Бывший главный юрист империи, до последних дней занимавший пост председателя Государственного совета (консистория) и именовавшийся квестором, выглядел ужасно: тощий, бледный, весь покрытый язвами. Увидав пришедшего василевса, он привстал на локте и, поморщившись от боли, тихо произнёс:

–  Извините, ваше величество… но приветствовать, как положено, не имею сил…

Автократор ответил:

–  Ничего, ничего, лежи.

Тот откинулся на подушки и, дыша с трудом, хрипло проговорил:

–  Право, мне неловко… Для чего было рисковать, подвергать свою драгоценную жизнь опасности?

Визитёр осенил себя крестом:

–  Всё в руках Божьих… Я не мог не заехать попрощаться. Ты мой первый друг. И единомышленник. Созданный тобой Кодекс хоть и носит имя Юстиниана, весь пропитан твоей душой. С ним и я, и ты - оба вошли в историю. А юристы многих поколений будут брать его в качестве эталона. Кодекс Юстиниана вечен!

Умирающий расценил по-своему:

–  Это мы - птенцы гнезда Юстинианова… Вы нас вдохновили… Я горжусь, что имел счастье потрудиться на благо империи под водительством вашим…

Царь слегка улыбнулся:

–  Что ж, сочтёмся славою. Несмотря на наветы недругов, ты блестяще справился с главной задачей своей жизни. А таким людям смерть не страшна. Ибо ты принадлежишь вечности.

У Трибониана что-то закипело в груди. Он сглотнул и, стараясь выговаривать слова чётко, поблагодарил:

–  О, мой господин! Мне твоя похвала так приятна! Покидаю этот мир безбоязненно. Все, что мог, я сделал. Больше меня ничего не держит… - Но, не выдержав, вдруг заплакал.

–  Что ты, что ты?
– с удивлением спросил государь.

–  Извините… - Он по-детски всхлипнул.
– Всё равно умирать не хочется…

–  Ну, крепись, мой друг. Каждый из нас к этому придёт, рано или поздно. Даже я. Постарайся взглянуть на смерть философски. Ты сумеешь, ты умный.

–  Постараюсь, Петра… - вырвалось у юриста.
– И спасибо тебе за все.

–  Отдыхай. Бог с тобою. Скоро ты предстанешь пред Его светлым ликом. Я надеюсь, Он оценит правильно все твои заслуги…

Снова перекрестившись, император вышел. Ехал во дворец, грустно размышляя: «Смерть ко мне всё ближе и ближе. Остаюсь один на вершине. Вдруг паду - на кого оставлю державу? Феодора ненадёжна как монофиситка. Всюду напустит своих монахов да ещё, паче чаяния, вознамерится отменить решения Халкидона. Нет, нельзя ей передавать власть. Остаются только племянники - Юст и Юстин. Оба - неплохие ребята, но Юстин, конечно, мне ближе. Он к тому же обвенчан с Софьей - дочерью Комито и Ситы. Так что и Феодора не будет против. Надо бы внимательно присмотреться к мальчишке. И, коль скоро меня не разочарует, всячески приблизить…»

Но чума помешала этим планам его величества. Очевидно, подцепив болезнь у Трибониана, василевс на четвертые сутки вдруг почувствовал себя плохо, начался жар, лимфатические узлы раздулись, превращаясь в язвы-бубоны. Врачеватель Фока решил, что монарх безнадёжен.

По церквям начались моления за выздоровление императора. В городе пошли слухи, что на самом деле государь уже умер, Феодора скрывает это от народа, чтобы править единолично. Вспыхнули волнения. Их пытались подавить силой, а на форуме Константина принялись вывешивать папирусы - сводки состояния здоровья Юстиниана. Беспорядки постепенно сошли на нет.