Чтение онлайн

Паромщик тем временем сбросил на берег шаткие мостки, по которым мы, с трудом сохраняя равновесие, поднялись на борт. Паром представлял собой квадратный плот, огороженный толстыми жердями. С правого борта был устроен ворот, через который пропущен трос. В левом углу, на шесте, висел тусклый жестяной фонарь.

– Эй, девица-красавица!
– загудел мужик.
– А этот, что же, муженек тебе будет? Как же ты расплачиваться со мной станешь? Али он отвернется?

Он громко заржал, запрокинув голову. Потом повернулся ко мне.

– Ты не серчай, брат, - сказал он и подмигнул разбойничьим глазом.
– Язык почесать на реке - милое дело. Тут ведь как? Никого нету днями да ночами. Потом вдруг - хлесь!
– кто-то объявится. Вот как вы. Не серчай, но баба у тебя больно худа да костлява. Видал бы ты мою женку! Кровь с молоком! Есть, за что подержаться!

Он загоготал и принялся крутить ворот.

– Эй, красавица!
– позвал он Ладу через минуту.
– Ты чем расплачиваться-то будешь? Муженек твой мне чуть зуб не вышиб за тебя. Люба ты ему, видать.

Лада подошла, чиркнула зажигалкой. Перевозчик посмотрел на огонек, цыкнул зубом.

– Не, не годится. Хороша вещица, да недолог у ней век. Кончится газ, выбросить только. А что другое есть?

– Огниво есть, - сказал я.

– Ну-ка, ну-ка, - заинтересовался паромщик.

Я достал огниво, трут, сел на доски, чиркнул кресалом по кремню. Трут задымился. Я раздул огонь, оторвал его и бросил в воду.

– Годится!
– оскалился мужик.

Мы с Ладой сели, прислонились к столбу ограждения.

– Зачем ты ему огниво посулил?
– спросила она.
– Он бы и зажигалкой удовлетворился.

– Да ладно, - сказал я.

– Ладно, ладно, - ворчливо передразнила Лада.
– Придем в город, чем за ночлег расплачиваться будем?

– А рубли твои?

– Смеешься? Их на два часа не хватит.

– Что-нибудь придумаем.

– Слышь, красавец!
– громко сказала Лада.
– А если мы деньгами заплатим?

– А сколь денег-то у вас?

– Тридцать рублей.

– Не, - осклабился паромщик.
– Не пойдет. Сговорились уж на огниво.

– Хорошо, - согласилась Лада.
– Тогда сдачи с тебя сто целковых.

– Сколько?!
– мужик бросил ворот и стал чесать в затылке.
– Сто? Это ты, красавица, не подумамши загнула. Да твоему огниву красная цена пятьдесят.

– Пятьдесят?
– ахнула Лада.
– Да ты в уме ли? Поди-ка найди его за пятьдесят! А найдешь, так я тебе это отдам, и в придачу зажигалку с поцелуем.

– Ха!
– загоготал паромщик.
– Можешь только поцелуем отделаться. В щечку, брат, в щечку, - добавил он для меня.

Лада встала, подошла к нему и чмокнула его в бородатую щеку.

– Вот бедовая баба!
– мужик крякнул с удовольствием и возобновил работу. Скоро паром ткнулся в противоположный берег. Паромщик спустил сходни, мы сошли, сопровождаемые его тяжким вздохом.

– Что так горько вздыхаешь, болезный?
– крикнула Лада.

– Так продешевил ведь, - сокрушенно молвил мужик. Потом встрепенулся: - Слышьте-ка! А вы ночевать-то где собрались? В лесу, что ль? У меня избушка есть, а в ней женка моя. Уж она ужин спроворит, у нас ведь хозяйство, то, се. За огниво, а?

Мы переглянулись с Ладой. Она посмотрела на стремительно чернеющее небо, вздохнула. Я кивнул.

– По рукам.

Пока паромщик укреплял паром, мы выяснили, что зовут его Федором, что он совсем не старый, лет тридцати пяти, что жену его зовут Филипповной, и что она "ух!". Что значит "ух!", мы выяснили тут же, придя к избушке, которая находилась в минуте ходьбы от парома. Избушку окружал высокий кондовый забор, за которым злобно захлебывался цепной пес. Мы с опаской вошли в калитку, остановились. На высоком крыльце, подбоченившись, стояла дородная Филипповна, и вглядывалась в сумрак.

– Эй, мать!
– закричал Федор.
– Встревай гостей. Постояльцев тебе веду.

– Добро пожаловать, гости дорогие!
– фальшиво-радушным голосом произнесла хозяйка и даже отвесила поясной поклон.

Мы прошли в дом мимо каких-то вонючих полушубков в темных сенях, задели не то лопаты, не то грабли, которые отозвались костяным стуком, открыли дверь, обитую войлоком, и оказались в мрачной комнате, скудно освещенной оплывшей свечой. В красном углу теплилась лампадка возле иконки, спрятанной в киоте, рядом висело мрачное зеркало в лакированной раме, в котором отразились мы с Ладой - она, похожая на мальчишку и я, обросший и нечесаный, и, как мне показалось, страшный. Слева высилась русская печь, от которой шло тепло. Пахло свежеиспеченным хлебом и кислым молоком. Сбоку виднелась дверь в другую комнату, там были занавески на окнах, круглый стол под белой скатертью и никелированная кровать с периной неимоверной высоты, увенчанной треуголками подушек и подушечек.

Нас усадили за небольшой стол возле печи. Филипповна налила молока, поставила одну тарелку с крупно нарезанным хлебом, и другую с пшенной кашей.

– Хлеб да соль, гости дорогие!
– она снова отвесила низкий поклон.

Без лишних разговоров мы принялись за ужин.

Нам постелили тут же, возле печи. Хозяйка просто бросила на пол два овчинных тулупа, накрыла их ветхой простыней и добавила две небольшие подушечки. Свечу тут же задули, и мы оказались в полной темноте.

В избе было почти тихо, лишь ходики слабо тикали в горнице. Рядом со мной ровно дышала Лада. Я же, как всегда, не мог заснуть и таращил глаза в темноту. Очень долго ничего не происходило, но когда сон уже начал приходить ко мне, в комнате вдруг посветлело, и я увидел Бориса, который сидел на полу, по-турецки скрестив ноги.

– Привет, - сказал я шепотом.

– Здравствуй. Можешь говорить громко, они не услышат.

– Зачем ты пришел?

Борис протяжно вздохнул и ничего не ответил.

– Хорошо, - я тоже вздохнул.
– А где Рацна? Почему я не вижу его больше?

– Рацна? Он такой же миф, как катастрофа.

– Хочешь сказать, что я и его выдумал?
– Я улыбнулся, но Борис этого не заметил.
– Так может получиться, что я и тебя выдумал.

– Вполне возможно, - легко согласился он.
– И знаешь, мне это не было бы обидно.

– Почему? Мне бы было. Сознавать, что ты существуешь не сам по себе, а являешься плодом чьего-то воображения...

– Ну, это ты преувеличиваешь. Выдумать тебе, пожалуй, под силу, но совсем не под силу поддерживать каждого, управлять его поступками.

– То есть ты хочешь сказать, что можно выдумать мир, но управлять им нельзя?

– Не приписывай себе могущества Бога, - Борис усмехнулся.

– Я и не приписываю. Я просто спрашиваю.

– А я отвечаю, - он поклонился.

– Ну, хорошо, - я сел, повернулся к Борису.
– Допустим, я все понял. И что?