Чтение онлайн

– Не бей в самое больное место, - тускло сказал я.
– Ее ведь давно нет...

– Извини, старик, извини. Когда выходите?

– А прямо сейчас. Скажи Прасковье, пусть соберет котомку.

Мы выступили через полчаса. Я обнялся с Витамином, Лада деловито подхватила меня под руку и мы вышли за ворота.

– Дорога зовет!
– прокричала моя подружка.

Она опять повязала на голову бандаму, но теперь у нее был совершенно другой вид. Возможно, так выглядели комсомольцы тридцатых годов, которые ехали строить новую жизнь. Я рядом с ней смотрелся как потухший вулкан, в котором неожиданно начала просыпаться жизнь. Я старше ее на пятнадцать лет, я пережил потерю семьи...

– Послушай, - сказал я, - а ты кого-нибудь потеряла в катастрофе?

– Далась всем эта катастрофа!
– неожиданно зло выкрикнула она.
– Каждый в ней кого-то потерял. Кто брата, кто сестру, кто родителей, кто и тех и других. Одна Лада Белугина никого не потеряла! Вот за что ей такое счастье? А за то, что у нее никого и не было! Брат только, да и тот никакой не брат, если посмотреть правде в глаза. Мы с ним жили вместе в детдоме. Он совершенно чужой человек, но он мне родней родного брата!

Она замолчала, взглянула на меня, но я смотрел вдаль, туда, где извивалась дорога. Мы вышли за околицу, и теперь перед нами было поле, засеянное пшеницей. Дорога шла по полю и ныряла в лес.

– Ночевать придется в лесу, - сказал я. Я посмотрел на небо, которое начало хмуриться.
– Хорошо, что у тебя есть плащ, - в случае чего небольшую палатку мы сможем сделать. Нам в ней не будет тесно.

Лада остановилась, топнула ногой и сверкнула глазами.

– Ты не об этом думаешь! У тебя кто-то погиб в катастрофе?

– Это не имеет никакого значения, - твердо произнес я, и она смутилась, опустила глаза.
– Не задавай больше этот вопрос. Договорились?

Она взглянула на меня с интересом и неожиданно выпалила:

– Я хочу, чтобы ты был моим мужем!

Я остановился, принялся ошарашено разглядывать ее.

– Что смотришь? Все мужчины, которых я встречала, были какие-то размазни. Они только казались мужчинами. Даже если у них были необъятные плечи и раздутая мускулатура, они пасовали передо мной. А один вздумал меня побить. О, он теперь очень жалеет об этом!
– Лада сжала кулаки и погрозила кому-то. Потом совершенно покорным голосом спросила: - Ты ведь не станешь меня бить?

– Вот еще!
– улыбнулся я, но улыбка замерла на губах, потому что у Лады был совершенно убитый вид.

Она шмыгнула носом и вдруг разревелась. Потрясенный, я обхватил ее, прижал к себе. Она забормотала что-то неразборчивое, что-то насчет парня, которого она любила, но который был неспособен защитить ее, отчего она и ушла из Сибирска...

– Я слабая, как и любая баба, - прошептала она, всхлипывая.
– Я только делаю вид, что сильная. Я ведь и коммунизмом заразилась для того, чтобы казаться сильной. Мне показалось, что коммунисты несгибаемые, что-то вроде Ваньки-встаньки, их бьют, бьют, а они все не падают...

Она снова заревела, сотрясаясь всем телом. Я взял ее на руки и понес.

– Что ты?
– удивленно сказала она, размазывая слезы по лицу.

– Буду нести тебя, пока ты не перестанешь плакать.

– Я уже перестала, перестала! Опусти меня. Устанешь почем зря, а нам еще идти да идти.

Я поставил ее на ноги и поцеловал.

Некоторое время мы шли молча. Потом я спросил:

– Лада, скажи, неужто можно исповедовать коммунизм только для того, чтобы казаться сильной?

Она хмыкнула, искоса взглянула на меня.

– Ты так сказал - "исповедовать", словно коммунизм - это какая-то религия.

– А разве не так? Когда-то коммунисты говорили, что первым из них был Иисус Христос. Равенство, братство, и тому подобное.

– Я не верю в равенство и братство, - сказала Лада, глядя вдаль.
– Я вообще ни во что не верю. Но тебя же я вытащила от этой толстой кулачки!

– Ну, какая же она кулачка? Жила себе одна, мужа потеряла в катастрофе, детей не было, работала как папа Карло...

– Папа Карло не работал, - Лада усмехнулась, иронично посмотрела на меня.
– Папа Карло был нищий шарманщик. Босяк.

– Пусть так. Она приютила нас...

– Заставила пахать...

Я остановился, порылся у себя в мешке и вытащил табличку "Работаю за еду и ночлег" Лада посмотрела, ничего не сказала. Я спрятал картонку, мы пошли дальше.

– А ты как добывала себе пропитание?
– спросил я через минуту.

– Никак, - она пожала плечами.
– Грибы да ягоды. Работать за еду я не собираюсь.

– То-то ты в голодный обморок хлопнулась.

– Ну что же, хлопнулась, - согласилась она.
– Бывает. Но вкалывать на дядю... или, тем более, на тетю, я не буду. А до катастрофы я была еще маленькая. Вот так-то.

– Как же ты жить собиралась?

Она остановилась, взглянула исподлобья, и нехотя выдавила:

– Революцию устрою.

– Так, - протянул я.
– Значит, болтовня насчет взятия власти - это серьезно?

– А ты думал!

Я сошел с дороги в высокую пшеницу, сел.

– Ты что?
– Лада смотрела большими глазами.

– Ты иди, иди, - сказал я, кивком указывая на восток.
– А я здесь останусь. Не по пути нам с тобой. Я власть брать не собираюсь, и содействовать этому - тоже.

Она очень долго смотрела на меня. Я не выдержал взгляда, отвернулся. А когда повернулся снова, ее уже не было. Я встал, оглядел окрестности. Лада шла по дороге, ссутулившись, и не оборачивалась.

– Ну-ну, - сказал я.
– Ступай, ступай. И не вспоминай обо мне.

Меня вдруг охватила дикая злость. Почему все всегда происходит не так, как я хочу? Почему я всегда должен ломать себя через колено, прогибаться, наперекор своим желаниям? Почему?

– Потому, - послышался голос Бориса, - что ты до сих пор не понимаешь своих желаний.

Борис сел рядом, обхватил колени руками.

– Ты принимаешь мимолетные желания за истинные. Тебе хочется, чтобы Лада выбросила из головы свои идеи, но ты не догадываешься о том, что можно сделать так, чтобы этих идей у нее никогда не было.

– Как?

– Добрый человек, я тебе уже все сказал. Ты все знаешь, но не хочешь мне верить. Я подожду. Я терпеливый.

Я закрыл глаза и сидел так несколько минут. Бориса уже не было рядом. Пшеничное поле стало смазываться в глазах, тускнеть, сквозь стебли начали проглядывать стены комнаты, мебель, небо побелело и превратилось в потолок. Я сидел за столом перед кружкой остывшего чая. На душе было гадко, будто только что, не желая того, я совершил подлость. Да так и было на самом деле! Я бросил Ладу одну на дороге, слабую и беззащитную. И не было мне никаких оправданий!