Чтение онлайн

Ушёл Андрей Михайлович из дома первого встреченного в Литве учёного с двойственным чувством умственного удовольствия и неприязни: в веротерпимости Будного мнился ему цинизм, в связи с Остафием Воловичем — что-то потаённо-нечистое... И исподволь томило обидчивое любопытство мальчишки-несмышлёныша — перед чужим забором.

Минуло лето. Разговоры сменились делом, более привычным князю Курбскому, — войной. До вступления в новые владения он должен был доказать верность Сигизмунду Августу. А своему царю показать, какого воеводу тот потерял.

Множество разговоров вызвало сожжение Великих Лук. Но там Андрей Михайлович, как в Витебске, спалил один посад. Настоящая победа и торжество пришли к нему зимой 1565 года, вскоре после получения ответного послания царя — утомительно-длинного, «многошумящего», по выражению Курбского, с долгими извлечениями из творений святых отцов, «целыми паремиями», — наверняка десяток дьяков трудились на государя. Послание ни в чём не убедило Курбского — кроме того, что словом этого человека не проймёшь. Вы холопы мои, доказывал царь, и в вашей жизни я волен. Он начисто забывал слова Пересветова, как забывал всё, невыгодное ему: «Которые люди не свободны, те люди не храбры».

Зима 1565 года выдалась вялая, озёра не замёрзли даже после Николы Зимнего. Что толковать о болотах, они всегда труднее схватываются. Торфяное крошево, едва припечённое холодом, не держит ни конского копыта, ни сапога. Четыре тысячи шляхтичей, драбов и гофлейтов двинулись к Полоцку по лесным дорогам, превращая снег в слякотное месиво. Стоило свернуть с дороги, кони проваливались по брюхо.

Леса между Вильно и Полоцком были знакомы князю Радзивиллу. Николай Юрьевич по-прежнему «берёг» Курбского, то есть под видом дружеского участия не спускал глаз с него и его двенадцати слуг. Каждый из московитов командовал сотней, всем походом распоряжался Курбский. Радзивилл не вмешивался, только подсказывал, где какая местность. Он получил очередное донесение своих людей, что от Полоцка к Вильно идёт новая московская рать, тысяч двенадцать. Русские, верные себе, предпочитали воевать зимой, рассчитывая на внезапность и бездорожье.

К западу от Полоцка добрые земли чередуются «грунтами блотливыми» — вязкими болотными почвами и провальными топями. Торговые пути проходят узкими перешейками между ними. Ещё замечено, что возле сухих островков топи углубляются, пронизываются мощными водяными жилами. Русское войско уверенно втягивалось в один из сухих клиньев длиной в несколько вёрст. На долгом сосновом косогоре справа от дороги можно было и укреплённый табор развернуть, и к обороне изготовиться. Русские воеводы торопились, исполняя указания царя, готового казнить даже за малую промашку и промедление.

Каждая верста, пройденная быстро, без оглядки, записывалась им в прибыль. С недавних пор при войске появились особые доверенные люди государя и Алексея Данилыча Басманова. Его холодной безжалостности боялись даже больше, чем взрывчатого гнева царя.

Шли, торопились. Конные, стрельцы и посоха с пушками сильно растянулись по извилистой дороге. Измученные пешие часто поглядывали направо, в соснячок, мечтая о привале. Если бы воеводы прочесали его гулевым отрядом (как непременно сделал бы Андрей Михайлович), они узнали бы, что с севера к нему подходят новые болота. По ним, по деревянным стланям, оскальзываясь на мокрых брёвнах, срывая копыта и ущемляя сапоги, двигался четырёхтысячный отряд. Драбы были оснащены пищалями и самопалами, две сотни мужиков тащили на плечах обтянутые кожей пушки. Передние уже выходили на сухой скат, бросали пояса отставшим.

Рассредоточившись по лесу, драбы и пушкари врезали из всего наряда в хвостовую часть колонны, по посошным мужикам. Лес содрогнулся от нестройного залпа, полоса огненного рёва показалась много шире, чем была на деле. Сообразить, что на повторный заряд и новый выстрел требуется не меньше пяти минут, головы не успели: посошные кинулись налево, в заросли тальника и мелкого березняка, за ними побежали рассудительные стрельцы, чтобы в укрытии расставить сошки и изготовиться к стрельбе. Там их, груженных пищалями и бердышами, стали засасывать приостровные топи со слепой жадностью изголодавшихся зверей.

Местные жители высказывали разные догадки, отчего водяные жилы под боком сухого острова всего мощней и глубже. Песчаный остров выводит ключевую воду, она и размывает болотное ложе; а может быть, там проходила древняя река и топь — это её затянутое русло... Как ни гадай, нет места страшнее приостровной топи.

Услышав выстрелы, дети боярские стали поспешно заворачивать коней, смешали походный порядок, и тогда с косогора на них полетели шляхта и гофлейты. Боковой удар конницы всегда опасен, а по растерянному строю — гибелен. Ни воеводы, ни тем более дети боярские не знали, что ждёт их слева, в сотне саженей от твёрдых гривок, по которым шла дорога. В порядке или панике отступили они туда — рассказать некому, ибо кого не затянуло под тонкий лёд, легли под саблями и боевыми кистенями. Проваливаясь по горло в торфяную жижу, чувствуя брюхом жидкое ледяное тесто без опоры, кони бились и подминали всадников, не успевавших освободиться ни от стремян, ни от юшманов, обшитых полосами железа. Всех их неодолимо тянуло вниз, как будто водяные жилы — это не тихоструйное течение болотных вод, а настоящие тугие жилы самой земли, оплетавшие ноги незваных пришельцев.

Разгром московитов под Полоцком был полным. Курбский в своём победном донесении писал о тысячах убитых, не замечая, что кровь их грязнит его боевые рукавицы. Совесть его молчала, в первом бою со своими он был озабочен лишь тем, чтобы не опозориться перед Радзивиллом. Иначе не только король и паны радные охладели бы к нему, но царь в очередном послании осмеял бы его на всю Россию. В том же донесении он заявил, будто дорога на Москву теперь открыта, и просил дать сорокатысячное войско для окончательного завоевания Московии.

Просьба бредовая, учитывая, что после болотного побоища литовцы даже Полоцк не попытались взять. Но Курбский — при свидетелях-иноземцах — с безумством игрока требовал, чтобы его приковали к телеге и везли посреди литовского войска в окружении шляхтичей с саблями наголо: если заметят его измену, пусть рубят голову! После победы он был явно не в себе. Не мог человек, логично обсуждавший философские вопросы, серьёзно верить в сей яркий бред. Не шляхтичи ли, склонные к хвастливым «фабулам», заразили его? К фабуле Курбского король отнёсся холодно. Князю было предложено заняться новыми обязанностями старосты кревского в Виленском воеводстве — опять-таки поближе к Радзивиллу. Между Москвой и Вильно начались мирные переговоры. Сигизмунд Август пошёл на крупные уступки в ливонском вопросе. На пограничные леса и городки опустилась усталая и недоверчивая тишина.

Ему пожаловали на Волыни — город Ковель и имение Миляновичи, в Виленском воеводстве — Кревское староство с несколькими сёлами. Но при первой попытке исполнить обязанности старосты выяснилось, что по литовским законам чужеземец не имел права на эту должность. Об этом мог забыть престарелый король под щебет своих метресс, но должен был помнить подскарбий-казначей. Курбский, от греха подальше, сосредоточил свои администраторские усилия на Ковеле. Здесь он был полноправным волостелем, наместником короля и независимым магнатом, — по крайней мере, в собственном представлении.

Он всегда знал цену и силу денег и теперь, как бы оглушённый мирной тишиной, всерьёз занялся «стяжанием». Имения Миляновичи и Выжва оказались небогатыми, грунты были скорее подлыми, чем средними. Припятское Полесье не славилось ни урожаями, ни обширными пашнями. Каждую волоку ухоженной земли приходилось отвоёвывать у леса, всего дороже были здесь крестьянские руки. Крестьяне-старожильцы давно смирились с положением крепостных, но шляхта то и дело отбивала и переманивала их друг у друга. Всё-таки хлеба собирали довольно, чтобы самим не голодать и за границу вывозить. Главным богатством края, однако, оставался лес. Лесной товар уходил на запад по Бугу и Висле, на восток — по Припяти, чьи бесчисленные притоки избороздили южное Полесье как бы дрожащими морщинами.