Чтение онлайн

Это была их вторая встреча, считая стычку под стенами Вендена. Прищуром бедовых глаз Александр Иванович давал понять, что к войне не следует относиться с излишней страстью, надо давать себе отдых, не ожидая, когда захотят передохнуть король и царь. Люди благородные всегда найдут рыцарски безупречный выход из самого двусмысленного положения... Свирепый лай сменился злопамятным ворчанием и всхлипывающими зевками — так вздыхают, устав от рыданий, ребёнок или женщина.

Князь Александр сказал:

— Господь свидетель, я не ведаю, на чьей земле мы зверя затравили!

— Иж бы собаки наши целы остались! — откликнулся Андрей Михайлович с самой приятельской и понимающей улыбкой.

Они неторопливо поехали рядом, следом двинулись их перемешавшиеся свиты, сплетая резко акающий московский говор с мягким литовско-русским, с перекатывающимся «гх». На всякий случай Андрей Михайлович осмотрелся, но на волнистой равнине, до горизонта открытой на западе, с тёмными наплывами леса на востоке, не было видно ни души.

Потное после скачки тело под ферязью прохватывало ветерком. Петруша Ярославец подал князю меховую накидку. Полубенский, внимательно глянув на Петрушу, предложил:

— Надо бы у костра угреться, князь. Мой табор неподалёку... Даю слово чести, там никого из воинских людей нема, один граф Арц похмельем мается, с чего и в поле не поднялся.

Голос его становился всё вкрадчивее и теплее. Ловушки Курбский не боялся. Он сам не понимал, по каким признакам проникся к Полубенскому доверием. Осенние поля опустошённой обоими Ливонии странно сближали их.

— Что ж, душе надобет прохлад. Без него рано иссохнет она.

— О, красно молвишь, мой милостивый пан. Я таковой премудрости словесной не вучон. Аднак, иную уваживасць окажу тобе, як же и почасунок...

— Почасунок?

— То угощенье по-нашому. Приобыкай, князь.

Андрей Михайлович вскинул собольи брови, которыми втайне гордился так же, как и густо-синими глазами. Хотел спросить построже, зачем ему привыкать к русско-литовской речи. И — не спросил.

Александр Иванович помолчал, потом сказал потише:

— Во время близко прошлое беседовал со мною о твоей милости Радзивилл, воевода Виленский. Он бардзо похвалял тебя. Дивно ему, что господарь ваш великий князь таковых воевод гонит, да ещё благо, что головы не рубит.

— То наши беды, князь...

— Благодарение Господу, не наши. Паны радные у нас такого не допустили бы. То есть злодейство и раскраданье воинских людей!.. А вон и табор. Проспался ли граф? Ни в чём не ведает меры, бедный.

В отзывах князя Александра о графе Арце сквозило пренебрежение воинского человека к чиновнику, каким выглядел управитель Гельмета. В набегах не участвовал, ни одного вязня не взял, саблей махался только со своим учителем. Пить — Полубенский снова это подчеркнул — не умел, да и здоровьишко не позволяло. Но слабосильный характер его, подверженный накатам чёрной меланхолии, заставлял графа тянуться к вину, а потом жестоко расплачиваться за эфемерный рай. На третий день, когда добрый шляхтич только разгоняется, Арц уже готовый самоубийца. «До радостей жаден, а силы нет». То же и с жёнками... Доходы? С четырёх замков мает в свою пользу торговые пошлины и налоги с обывателей. Долги — как у всех. Стоит ли думать о долгах, ежели завтра Господь предъявит тебе свои листы к оплате?

Охотничий табор Полубенского был почти пуст, одни повара трудились под вялым руководством графа Арца, пытавшегося осадить похмелье то тёмным пивом, то жгуче-кислой смесью из редьки, мяса, огурцов и уксуса по русскому способу. Он пребывал в том состоянии душевной черноты, когда уже ничто не радует, всё вокруг страшно и хочется то ли в беспамятство провалиться, то ли окончательно помереть. И лик его, худой, с резко выступавшими косточками, был цвета озими, когда её охотники потопчут. Жаль его было Андрею Михайловичу. Особенно в предвидении испытаний, которым Петруша Ярославец должен был вскоре подвергнуть этого слабодушного человека.

Пока усаживались по-походному, на сёдла, вокруг ковра, уставленного простой, но изобильной мясной пищей — несколько дней осталось до начала Рождественского поста. — Петруша перекинулся словами со слугой графа, как с давним знакомцем. Опасение, как бы на это не обратили внимание люди Полубенского, пришло Андрею Михайловичу позже.

Он должен был разговориться с графом Арцем, расположить его к себе, вызвать доверие. Единственный язык, которым они владели одинаково, была латынь. Полубенский, много лет командуя наёмниками, болтал с графом по-немецки, но в толмачи, понятно, не годился. Латыни Полубенский, кажется, не знал...

Андрей Михайлович выбрал минуту, чтобы построить такую фразу:

— Государь наш (noster caesar) привечает иноземцев, зовёт к себе на службу (servitatem) и награждает землями, как собственных дворян (nobilitates).

— В Литве, — живо откликнулся секретарь или духовник графа, — иноземцы не имеют права владеть землёй и занимать высокие должности!

— Московские порядки справедливее, — скроил простую фразу граф Арц.

Потом он слабым голосом заговорил о Швеции, особенно упирая на морскую свежесть и улетающие на север облака. Видимо, и ему хотелось улететь. Девушки в Швеции красивы, суровы и чисты, но в Польше у него есть невеста — лукавая паненка очень высокого рода. Она ждёт, когда он получит благословение своего отца вместе с приличным графу Арцу содержанием. Он женится и поведёт простую, здоровую жизнь, исполненную любви и милых семейных забот... Всё это граф передал наполовину по-латыни, наполовину по-немецки, с включением русских и польских слов, нахватанных за последние годы.

После четвёртой чары время приостановилось, а затем просвистело стрелой, и низкое оранжевое солнце ударило в глаза.

Петруша Ярославец спохватился:

— До темноты надо бы воротиться в Юрьев, государь!

Хозяева далеко провожали их, конь князя Полубенского засекался, не понимая хмельных понуканий; Андрею Михайловичу удалось на несколько минут остаться с графом Арцем наедине. Тот приободрился к вечеру, как всякий привычный пьяница, даже как будто протрезвел. Нескольких слов довольно оказалось, чтобы вселить в него тревогу, сходную с той, какую он уже привык испытывать при предрассветных пробуждениях. Он запомнил Петрушу Ярославца, а графский слуга усвоил, что ни от кого не перепадёт ему таких милостей, как от русского.

Бумаги о незаконном рождении молодого Арца, переданные в Гельмет через его слугу, сработали вернее, чем ожидал Андрей Михайлович. Секретарь его не зря упоминал, что у литовцев не принято давать высокие должности иноземцам. На управление Гельметом зарились многие, графа поддерживал едва ли не один король... Сам Полубенский не отказался бы от управления Гельметом в придачу к Вольмару — доходу вдвое. Всё, вплоть до выгодной женитьбы Арца, висело на одной нити — его графском титуле. Что скажут в Литве и Польше, узнав, что он бастард?

Петруша Ярославец и графский слуга зачастили друг к другу в гости. При всяком удобном случае Арц спрашивал, верно ли, что московский великий князь богат землёй настолько, что девать некуда? Андрей Михайлович, горестно посмеиваясь, велел отвечать правду: земли так много, что половина её лежит в перелоге, годами не засеянная... Кажется, это особенно поражало графа, привыкшего к скупым ливонским наделам. «А серебра у царя много?» — продолжал он изучение России.

Андрей Михайлович поторопился донести в Москву, что с графом начались переговоры. Тогда же, в начале декабря, к нему явился новый посланец князя Радзивилла.