Чтение онлайн

Косой, ещё не оженившийся, беспокойный и втайне гордый неожиданным успехом своего учения за рубежом, встретил Игнатия с хищной радостью: нашего полку прибыло!

Игнатий, возбуждённый и обозлённый событиями на Сии, чувствовал недостаточность мирной проповеди-посева. Обоим хотелось действовать, прогреметь на всю Литву. Бес или ангел нетерпения понёс их в Витебск. Там особенно сильна была Православная Церковь. Только положение её не было исключительным, как в России, православию приходилось уживаться и с католичеством, и с ересями. Узрев знакомую до боли луковку, щедро облитую сусальным золотом, Косой не умилился, а весь ощерился, будто прихватил давнего врага на пустыре за городскими стенами, где ему уже ни пушки, ни загородки не помогут.

В церкви шла служба... Стараниями многочисленных чад, собранных Вассианом, другим учеником Косого, слух о приходе восточного вероучителя быстро разнёсся по посаду. И в церкви Феодосия узнали сразу, будто ждали. Священника уже не слушали, да и ему не до литургии стало под бешеным взором «рабьего апостола», охваченного, как говорили о нём современники, «лютым еретическим запалением». Когда же Феодосий, пропущенный вперёд, обратился спиной к алтарю, а ликом к прихожанам, их тоже пронизало это запаление, дремавшее до появления Божьей искры.

Ещё по дороге в город Косой поведал Игнатию свой взгляд на «разжжение человеков»: «От века зреет бо в человецех супротивность и сомнение, сеет же их сама тяжкая жизнь. В Литве она не милостивей, чем в России, здесь тоже народ озлоблен против панства, ждёт новой веры... Когда созреет колос, должен явиться жнец. Без него падут зёрна в грязь, уйдут под снег. Мы с тобой жнецы!» В витебском храме он верно угадал готовность к возмущению, неведомую ещё и самим прихожанам. То, что ему удалось совершить тогда, подтверждало вывод Зиновия Отенского, что Косой — бунтовщик по сути, хотя и редко по делам. Витебский «бой» был едва ли не единственным в его жизни.

Уставив слегка косящие глаза не в лица прихожан, а на что-то невидимое между ними, Феодосий глубоким голосом заговорил об идолах. Здешние люди не доверяли громогласным восклицаниям, они наслушались их от королевских возных, собственную радость выражали сдержанно и в горе были молчаливы... Лишённая красот, рассудительная речь Феодосия проникала в их сердца через разум. Редко Игнатий слышал, чтобы Косой вещал с такой потаённой огнепальной страстью. Вдруг знаменитый иконостас, грозно сиявший за его спиной окладами и ризами, стал жечь и резать промытые очи: это же собрание рукотворных кумиров, тщетно изображающих непостижимое — Дух Божий! Изображение Бога является не только святотатством, доказывал Косой, но и насмешкой над здравым смыслом, над тем понятием о Духе, которого достиг современный человек. Как можно нарисовать нечто всемогущее, всезнающее, вездесущее, легко поселяющееся в каждом сердце и проникающее в любое место, где, по слову Христа, «собираются хотя бы трое во имя моё»? И как бы между прочим обратился Феодосий к расчётливому началу, жившему во всяком витебском посадском: сколько же стоит всё это литое серебро и позолота?! Кому они нужны, кроме тщеславящихся попов, не умеющих иным путём привлечь людей в свои капища?.. И — снова о сокрушении идолов, предпринятом пророком Моисеем по слову Бога: «Не сотвори себе кумира...»

— «Кроме меня!» — неожиданно зычно дополнил священник урезанную Косым фразу. — Стало быть, изображение Бога разрешено!

Феодосий живо обернулся к нему и протянул руки к его сияющему облачению с золотным шитьём, похожему на жёсткие латы:

— Братие, чада Божьи! Подумайте, смеётся или плачет Отец Небесный, глядя на сего воина у царских врат? Ему лишь сабли не хватает...

Игнатий не заметил, кто первым кинулся к иконостасу срывать, выламывать иконы и серебряные рамы. Священника отбросило как бы горячим взрывом, он только в ужасе крестился на оголяемый иконостас, на глазах превращавшийся в обыкновенную решётку с гвоздями и крюками, — не на таких ли казнили древних христиан? Позже на холодную голову Игнатий тщетно спрашивал себя, откуда взялась такая разрушительная злоба в жителях мирного городка, пригревшегося в глубине Великого княжества Литовского? Возможно, в церкви многовато собралось крестьян, — у них причин для возмущения было больше, нежели у витебских посадских.

Ещё удивительнее то, что выбрасывание икон дёшево обошлось Косому. Протесты православных священников не трогали короля в далёком Кракове, даже Литовской раде было не до них. Они заглохли в стенах церквей, за стенами которых гуляло море свободной веры.

Косой явился в Литву в самое выгодное время.

Только что указом короля инквизиторы были лишены права привлекать к суду шляхту. С той поры за двадцать лет сожгли единственного человека — краковского мещанина, принявшего иудаизм. Литовцам было дико слушать, что кальвинисты [29] , сами страдавшие от инквизиции, сожгли Сервета — за попытку разобраться в проблеме Троицы и в кровообращении человека.

И всё же, покуда утихнет шум, друзья решили податься на Волынь. Учением Косого увлёкся виленский каштелян Ян Кишка, владевший на юге Литвы семьюдесятью местечками и четырьмя сотнями сёл. Лесоцкие, Бонары, Фурлеи — польские шляхтичи и магнаты, тоже имевшие земли на Волыни, искали у антитринитариев разумной веры. Они и Феодосия Косого сочли социнианином — для бедных... У Яна Кишки можно было жить, расплачиваясь одним участием в беседах с гостями, взыскующими истины, но Феодосия и Игнатия такая зависимость не устраивала. Хотелось иметь свой дом, свою семью. Ян Кишка выделил им землю на озере Усочорт, как просил Феодосий, поглуше, полесистее. А за невестами при том внимании и поклонении, какие вызывали пришельцы с Востока, дело не стало.

Никто не осудил их, оженившихся расстриг, кроме наставника и друга по Белоозеру, такого же горемычного беглеца — старца Артемия. На средства князя Курбского он даже издал, что называется, открытое письмо Косому и Игнатию: «Ко брату отступившему и жену появшему...» Что ж, старость молодости не указ...

Как рвался Игнатий из дому, так по прошествии нескольких месяцев скитаний тянуло его домой, на Усочорт. Уже и само святое дело, увлёкшее его в опасную северную даль, казалось тщетным рядом с тёплым приютом и согласием, с неиссякающей любовью жены, единственного искреннего друга. Что рядом с нею всё единомышленники, учителя и почитатели — яко шум палой листвы по осени. А в доме — корни.

Когда в туманных болотных сумерках исчезла зыбкая тропа, они ещё были вёрстах в семи от Усочорта. Пришлось остановиться в деревушке бортников. Лесные люди усторожливы, но, убедившись в незлобивости прохожих, неожиданно услужливы — тоже ведь устают от безлюдья. У бортников было вдоволь мёда, но ни кусочка хлеба. Что прикупили по осени, то съели, а новый не поспел. Игнатий выгреб из котомки остатки псковских сухарей, угостил бортника и малого, мальчишку лет двенадцати со следом рысиного когтя на лядащей шее. Женщина не показывалась, возилась на задах огородца с едва пробившейся сквозь тощий суглинок капустой и порослями борщевика под плетнём. До августа эта красноватая травка служила единственной приправой к слабосольным щам.

— Видно, не обогатеешь на мёду, — заметил Неупокой, пригубив горьковатой бражки, снимавшей, по уверению бортника, усталость. — Хлеборобы за лесом сытней живут?

— Може, сытней...

Бортник помолчал, с наслаждением посасывая сухарик. Борода старила его, но, приглядевшись, можно было дать ему лет тридцать с гаком. Гак, правда, оценивался трудно — лесные тропы сушат кожу, мнут её возле постоянно прищуренных, продымлённых глаз. Диких пчёл от родного дупла отгоняли дымом, потом уж выгребали мёд.

— Сытней! — повторил он неожиданно громко, не соразмерив голоса с домашней теснотой. — Да ведь у них габане, утеснение. Таковые трудности непотребные: цыншу дай пану десять грошей с подлой своей земли, а с доброй — тридцать! Да хлеба печёного, да калачей, да сена — скольки кляча увезёт. А панщина? Три дня у неделю отдай без греха. У мене за лесом свояк живёт, Грыц Родивонович. До нас, лесных, паны ещё не добрались, я захотел — утёк куда очи кажуть. А он уж не уйдёт, не то станет беглый, ловить будут десять лет, краше сидеть у места.