Чтение онлайн

— Возного уговаривать, як в прошлый раз? — засмеялся Игнатий, а Неупокой подумал с удивлением, что их отношения с князем куда теплее, чем можно было ожидать.

Возный — посланник короля — часто наведывался к князю Курбскому то с выговором, то с вызовом в суд.

— Иное, Игнатий, иное. Нужен мне человек, который в Миляновичах не примелькался, но чтобы я ему верил, як тебе. Сослужишь с товарищем своим, я вас милостью не оставлю.

В голосе князя не было обычной требовательности и нетерпения, одна печаль. Так говорит человек, всё время помня о какой-то жизненной ошибке, надеясь её исправить.

Игнатий посмотрел на Неупокоя, тот сказал:

— Я Господа молю, дабы твоя княжеская милость не осерчал на меня за отказ от службы. Она мне по сердцу, да не жить мне без России...

— Будет, будет! Разве я упрекаю тебя? Что иное, а эта тоска знакома мне. Так поедем?

Он вдруг заторопился, словно медлительные сумерки возбудили в нём какой-то детский страх — скорей домой! Или будто дома у него больной... Наскоро попрощавшись с Чапличем и Корецкими, слегка уже ополоумевшими от разговоров, гостей, вина, Андрей Михайлович велел слугам отдать своих коней Игнатию и Неупокою, а самим добираться до Миляновичей на крестьянских клячах. Выехали, как выразился княжеский оружничий, «борзе и вшистко, иж бы не застала в пути душегубская полнощь», что не было, как выяснилось, пустым присловьем.

У Курбского на Волыни было два дома или, как он называл их, дворца: один в Ковельском замке, где князь считался наместником короля, другой — в имении Миляновичи, в нескольких десятках вёрст от Ковеля, если ехать сперва на север по Рижской дороге, потом свернуть налево, три версты... От Чапличей Миляновичи были намного ближе.

Чем дальше уходила дорога в дубовые леса и чем просторнее распахивались поля на взлобках, тем беспокойнее озирались вокруг оружничий и княжеские слуги. Неупокой заметил, что открытые пространства они проскакивали особенно быстро. Долго тянулись разреженные дубравы с полосами сырых лугов, потом всё чаще стали попадаться тополиные и ореховые заросли. Впереди отряда рыскали крупные, сытые, но всё чего-то жадно ищущие псы. С ними было спокойнее, они чужого, укрывшегося с самопалом, не упустят. Князь понемногу веселел.

Но в одном месте, совсем уже недалеко от Миляновичей, он придержал коня, быстро и мрачно осмотрелся и перекрестился:

— Мир твоей верной душе, Калымет.

Дубок, стоявший неподалёку от дороги, ответно шевельнул ветвями и что-то прошелестел вдогонку ночному ветерку. Неупокою стало не по себе: у него с детства, когда мать с нянькой по стародавнему обычаю в Васильев вечер бросали во тьму солому и выкликали мёртвых, осталась какая-то гадливость к этим неискренним призывам. Мёртвых не надо трогать, пусть остаются в бесчувственном запредельном мире, куда поместил их Бог до своего Суда... Андрей Михайлович расширенными, ждущими очами вперялся в прогалы между дубками, едва сквозящие на западе.

— Вот здесь тебя убили, — бормотал он. — Здесь негде было тебе укрыться, бедному. А был ты мне как брат.

Ещё по Орше Неупокой был смутно наслышан о бедах князя Курбского, жестоко враждовавшего с соседями. Иван Калымет был с детства его слугой и другом, вместе с ним и из Дерпта бежал в Литву. Курбский назначил его урядником ковельским, своим наместником, и Калымет на совесть служил ему, за что и поплатился: пьяный князь Дмитрий Булыга убил его на пустынной дороге в Миляновичи. Вот у этих самых дубков, пугливо разбежавшихся по сырому лугу.

Андрей Михайлович в последний раз перекрестился и ненадолго застыл, прислушиваясь. Неупокою показалось, что в стороне от Рижской дороги простучали копыта. Здесь, на её отростке к Миляновичам, было особенно глухо. Тьма смыкалась на закатном краю неба, словно затягивалась бурым струпом длинная сабельная рана.

Казалось, нечего им бояться в сопровождении вооружённых слуг, тем более Андрею Михайловичу, опытному воеводе, смолоду ходившему на привязи у смерти. Но что-то угнетало их, заставляло молчать, не двигаться и вслушиваться, улавливая отдалённый крик или стон... Да то и был стон — слабый, но отчётливый, истекавший из болотца за одиноким дубком, слева от дороги.

Слуги было заметались, закрестились, догадываясь, чья душа им жалуется... Но кроме них здесь находились два социнианина, не верившие в чудеса, и князь — просвещённый христианин, не ожидавший воскресения мёртвых до Страшного Суда. Он прикрикнул на них, и вскоре из болота был извлечён избитый, с вывихнутыми руками человек — крестьянин из Миляновичей. Одного взгляда Неупокою было довольно, чтобы определить, как человек был пытан — злобно, но неумело. Скорее пуган, хотя ему и руки выворачивали, и резали лицо. Но это боль терпимая.

— Кто тебя? — спросил его Андрей Михайлович так равнодушно, словно знал ответ.

— Пан Юрко, — пролепетал крестьянин.

На губах его запузырилась кровь.

— Монтолты, аспиды, — пробормотал Курбский. — Меня искали?

— Пытали... Я не сказал!

— Знал бы, где я, сказал бы... Робяты, дай ему горелки, нехай садится на конь к кому-нибудь из вас. Давно он был тут?

— Солнышко зараз за дубок осело. А я с покосу.

— Ладно! Уста побереги. Разговорился во хмелю-то.

Андрей Михайлович чему-то усмехнулся. Наверно, радовался, что Монтолты снова промахнулись. До самых Миляновичей ехали молча.

Монтолты были его пасынками. В Литве Андрей Михайлович женился на Марии Юрьевне Голшанской, похоронившей двух мужей. Его отношения со взрослыми её детьми от первого мужа, как это чаще всего случается, сложились неудачно, а ныне накалились до того, что братья Монтолты рыскали по дорогам между Ковелем и Миляновичами, выпытывая у мужиков, где прячется их господин. Державцу ковельскому приходилось украдкой пробираться к воротам собственного замка.

Дорога миновала два открытых взлобка и повернула направо, в низину. На дне её по чёрному блеску угадывалось озеро. Над озером смутно громоздился дворец князя с двумя-тремя желтеющими окнами в смотровой башенке. Слуги запалили факелы и поехали вперёд. Чей-то радостный, встревоженный голос приветствовал князя с площадки воротной пристройки:

— Мы уж не чаяли тебя дождаться, твоя милость! Надеялись, у Чаплича заночевал. Юрко Монтолт...

— Знаю! Я гостей везу, Кирилл. Вели ужин подать да приготовь свежих коней и малую колымагу, надобно наскоро в Ковель слетать.

— Как велишь, твоя милость, только чего ж во мгле-то?

— Поспеши!

Кирилл Зубцовский, заменивший Калымета, служил дворецким в Миляновичах, ковельским урядником и подскарбием, то есть хранителем казны. Он коротко всмотрелся в Неупокоя и кивнул Игнатию как старому знакомцу. Едва последний человек и конь оказались во дворе, обнесённом бревенчатым замётом, ворота наглухо заложили железным шкворнем.

Покуда стягивали плащи и мантели, забитые дорожной пылью, наскоро плескались над медными лоханями, в столовой горнице слуги накрыли холодный ужин.