Чтение онлайн

Мария Юрьевна стала из Ковеля забрасывать сыновей безумными письмами, будто князь избивает её и держит впроголодь, а бедную Раинку, запертую отдельно как участницу кражи со взломом, и вовсе изнасиловали! И Корецкому и возному была очевидна вздорность этих обвинений, но невозможно было отказаться от нового расследования, тем более что и Андрей Михайлович умолял о нём. Братья Монтолты откликнулись на письма матери по-своему, распределив обязанности: Андрей собрал отряд местной шляхты и напал на Скулин, одно из имений Курбского, разграбил сельскую лавку, убил нескольких крестьян и сжёг «лесной товар», приготовленный к отправке в Гданьск. Юрий рыскал по дорогам в поисках князя, надеясь застать его врасплох. А Ян подал заявление в суд, приложив письма матери.

Пан возный должен был приехать в Миляновичи на следующий день. Андрей Михайлович понимал, что суд, в отличие от Богуша Корецкого, не станет вникать в болезненное состояние Марии Юрьевны, а примет к сведению и её заявление, и жалобу якобы изнасилованной Раинки, чтобы припомнить князю, когда дело дойдёт наконец до развода. До приезда возного надо было успокоить Марию Юрьевну, договориться с нею по-хорошему, разобраться с Раинкой. Не может девка так нагло врать, за ложные свидетельства по головке не гладят. Кто мог пристать к ней, взаперти сидевшей после допроса? Кирилл Зубцовский никого не допускал в ту комнату...

— А сам не заходил? — внезапно спросил его князь, когда его парламентарии, выйдя в тёмный двор, уже держались за уздечки осёдланных коней.

Кирилл от изумления и обиды только воздуху хватанул. Руки и взор его сами вознеслись к окошку спаленки, где почивала пани Зубцовская, урождённая княжна Полубейская.

Только теперь до него дошёл зловещий замысел княгини и Раинки.

Зубцовский был их главным обвинителем, как пострадавший. Припугнуть его нечем было, кроме ссоры с женой. Половина доходов пана Зубцовского шла от её приданого. Но главное, ему и князю Курбскому совсем не с руки было ссориться с многочисленным и сильным на Волыни родом Полубенских, врагов и без того хватало. А Мария Юрьевна могла поссорить, тем более что и сама была свояченицей князя Полубенского. Такое получилось гнёздышко, такой узелок.

Зубцовский так резво погнал коня, что ни колымага, предназначенная для Марии Юрьевны, ни Игнатий с Неупокоем не поспели за ним и вскоре оказались одни на ночной дороге. Вооружённые холопы, как следовало ожидать, умчались за Зубцовским.

Возница, влетевший в яму на дороге, махнул кнутом в темноту: «Хай их, безумных!» Игнатий тоже перевёл коня на шаг и стал сговариваться с Неупокоем, как вести себя при встрече с Марией Юрьевной.

Женщины в Речи Посполитой, рассказывал Игнатий, взяли волю, не виданную в Московии. Пользуясь правом на имущество, каким они владели до замужества, и денежным «возмещением ущерба бесчестия», они в случае развода могли оставить мужа голым и бездомным. Развод здесь — отнюдь не исключение, его решает королевский суд и утверждает епископ. Мария Юрьевна — из православной шляхетской семьи, её набожность известна всем, что тоже не облегчает положения князя Курбского.

— Як в горницу войдём, перекрестись да сотвори молитву, только после поклонись княгине. Бог у неё на первом месте. — Помолчав, Игнатий уточнил: — Впрочем, полагаю, что ещё недавно держала она его пониже князя.

— Уверен, что поменялись они?

— Нет ничего темнее сердца малжонки, обиженной в своей любви. Може, в нём и Бога не осталось, один поверженный кумир да бесы.

Под утро, когда вялые лошади, хватив росистой травки у дороги, сами заторопились в стойла, они достигли предместья Ковеля.

Город и замок стояли на разных берегах речки Турьи — узкой и тихой, с заболоченной поймой и зарослями камыша. В нём обильно и бесстрашно челокали, кормились утки. Дичи в сырых верховьях Припяти хватало.

Они подъехали с юго-запада, по левому берегу, прямо к замковому рву. Кирилл Зубцовский выслал навстречу слуг, запоздало спохватившись, что может потерять и колымагу, и Божьих людей, на коих и он возлагал немалые надежды. Перед стеною замка Турья делала резкий поворот налево, подрезая невысокий, в полторы сажени, бережок. Городок Ковель лепился на терраске другого берега, рассекаемый главной улицей Королевы Боны. От замка видна была скромная ратуша со шпилем и флажком, устремлёнными в раскалённое до медного сияния небо. Слуги оглядывались на ближний сосновый лес и торопили. Дубовые ворота, обитые железом, глухо захлопнулись за приезжими, деревянный мостик через ров был живо подтянут к стене крапивными верёвками. Стена была из дерева, толсто обмазанного глиной.

Во дворе замка стояло несколько теремов и изб, крытых соломой, тёсом, а княжеский дом — черепицей. На гульбище мелькнула и пропала чёрная борода Зубцовского. Игнатий посмеивался — Кирилл Иванович Раинку из заточения выпустил, уговаривает или угрожает, а Мария Юрьевна показывает обиду и гордыню, думает: принять ли Божьих странников, княжеских стряпчих? А хорошо бы теперь глотнуть горячего вина да спать!

Мария Юрьевна по случаю недуга — так было объявлено Неупокою и Игнатию — приняла их в опочивальне. Этот обычай, всё больше распространявшийся на Западе, на русский взгляд выглядел развратным. Мало того, Мария Юрьевна была одета в такую вольную, открытую на шее рубаху, что в первые минуты Неупокой не о княжеском поручении думал, а как бы увести глаза от её готовых раскрыться прелестей. Мнилось — распахивается обшитый жемчугом ворот и золотой крестик скользит по шёлку в явственно обозначившуюся ложбинку... Мария Юрьевна, когда хотела, могла разбудить беса не только в пятидесятилетием князе. Лучше сказать, чем человек моложе, тем он вернее поддавался её угарному соблазну. Нос её был слегка поддернут, чистых и тонких очертаний губы — налитые, поцелуйные, и если она не злилась, улыбалась, слегка откидывая голову, отягощённую каштановыми волосами (с закрашенной или едва заметной сединой), то ни морщинок, ни отёков на подрумяненном лице её не было видно.

Перекреститься и сотворить молитву странники не успели — Мария Юрьевна заговорила первая. Голос у неё был незвонкий, суховатый, срывался на басок:

— Никак, Игнатий? Батюшко, скоро ли ты устанешь пыль дорожную глотать? Как тебя князь-то терпит, ведь он Косого на дух не переносит!

Игнатий холодней Неупокоя относился к женским прелестям. Прежде чем отвечать княгине, он поклонился серебряному распятию над её постелью. У рук и ног Христа бледно желтели выпуклые топазы, как бы раздутые слизью изнутри, отчего распятие производило не возвышенное, а болезненное впечатление.

— Здорова будь, княгиня... Князь, его милость, до сей поры считает себя изгнанником, не забывая родной страны и горестей её. И я не забываю. Боль у нас с князем не одна, но у обоих болит, то он меня и привечает.

— Верно, Игнатий, ты человек тёмный, наши социниане то же говорят. Здоров ли князь?

Того только и ждал Игнатий. Солгал он лихо, без запинки:

— В болезнях скорбных... Кровь ему в голову ударила, хотели вены отворить, да лекарь пропал. А не отворишь вены...

— Матерь Божья, может ведь и обезножеть человек! — вырвалось у княгини так непосредственно, как проявляется невольно потаённое, загнанное в глубину мечтание. — А всё молодится, а не думает, кто у его одрины бодрствовать станет... Господи, спаси и помилуй. Жара всему причиной. Я, видишь, тоже маюсь, слуги замучились со мной. Скажи, Раинка!

Раинка, только что выпущенная из домашнего заключения, тихой мышью сидела у изголовья госпожи. Лишь изредка она впивалась в Неупокоя любопытным и, чудилось ему, корыстным и всё постигающим взглядом. Тогда в близко поставленных глазах её поигрывала усмешка, смущавшая Неупокоя. Это впечатление ума, хотя бы и девического, было обманчиво — стоит Раинке раскрыть свои карминовые губки, ничем она, кроме глупости и примитивной хитрости, не одарит. Но вот смущала, заставляла отводить глаза! Арсений, вспомнив о своём иноческом чине, осердился и стал выискивать в смазливом личике Раинки дурное, некрасивое. Портил её длинноватый нос да общее подозрительное выражение. Не верилось, что Раинка способна просто, без тайных умыслов, по-доброму влюбиться... Да окстись ты, укорил себя Неупокой, что она тебе? Пану Кириллу, коли она упрётся в своём обвинении, не позавидуешь. Соблазн в ней есть.

— Другую ночь мается матушка-княгиня! — воскликнула Раинка, от усердия склонившись над госпожой, отчего нос её стал ещё заметнее. — Я из своего заточения слышала — только забудется её милость, князя кличет...

— Игнатий, — перебила её Мария Юрьевна. — Отчего близкие люди ссорятся? Как Божий мир хорош, он для любви создан. Уж в этом все веры сходятся.

Впервые в низком голосе её пропела искренняя печаль. Она ли виновата, что тёплого дома не получилось у них?.. Неупокою вдруг стало жаль Марию Юрьевну. И крестик на шёлковой сорочке уже не отвлекал, всё перелилось в сочувствие. Как много силы любви копится под этим крестиком, под алым шёлком ночной сорочки, как много впустую источается сердечного тепла! Любимому оно не нужно. Может ли не страдать, не озлобляться Мария Юрьевна на князя, синеглазого скитальца-московита, до глухоты и бесчувствия ушедшего в свою науку?