Чтение онлайн

— Не ведаем, где найдём, где потеряем, — ответил его мыслям Феодосий. — Мы вот что совершим: побредём вместе в обход общин наших да и узнаем, много ли братьев-миротворцев в Литве и на Волыни. Дивно мне — сколько лет поносили нас московиты и вдруг добром вспомнили! Не смущайся, сыне, я ни тебя, ни Игнатия не хаю, в искренность вашу верю, а только и твой приход без сильной руки не обошёлся. Что ж, если и в верхах задумались о вечном мире... Зла от сего уж, верно, не будет. Так ли, Арсений?

— Так.

Косой прислушался к короткому ответу Неупокоя, как неуверенный путник в лесу к далёкому удару колокола и отзвукам его. В чём бы ни подозревал пришельца Феодосий, умный и преданный неофит из России, готовый нести его, Косого, учение московским чадам, стоил того, чтобы рискнуть, ввести его в общество верных.

В первую ночь после дороги спится глубоко и долго. Неупокоя подняли перед восходом солнца. Выведенный во двор, залитый до соломенных крыш туманной свежестью, прихлынувшей от озера, он не вдруг пришёл в себя и долго не мог сообразить, куда тащит его Игнатий. На то и был расчёт, чтобы московит перед испытанием, задуманным Косым, не сразу вошёл в свой хитрый разум.

Игнатий повёл его вдоль озёрного берега на лесную опушку, где ждал Феодосий. Сквозь частый, но чистый берёзовый лесок просвечивало розовое небо. По озеру бродили столбы тумана, то удаляясь к западу, то угрожая выползти на облюбованную Косым полянку. Феодосий ласково взял Неупокоя за плечо:

— Станем творить безмолвную молитву, чадо. Поворотись-ка на восход.

Ни часовенки, ни креста на поляне не было. Да креста Косой и не признавал, ибо не станет разумный человек молиться орудию мучения. Странники от века молились на восток, зная, что там Иерусалим. Косой считал себя и чад вечными странниками — по избранной судьбе. Он и Неупокою потому поверил, хоть и не до конца, что на худом лице его увидел неустранимый знак скитальчества, заведомого несогласия с земной властью, с царями жизни. Среди скитальцев встречаются борцы, дерзающие противостоять царям их же оружием, но чаще они просто уходят от зла, понимая неодолимость его и грязь борьбы с ним. Можно спорить, правы они или впадают в нравственную ересь, но уж таковы они, истинные скитальцы. Если они даже не за рубеж, не в дальние леса уходят, а только в заросли своей души...

Косой, Игнатий и Неупокой медленно опустились на колени, на росную траву, показавшуюся Неупокою тёплой. Привычно вспомнилось: «Потщись войти в сокровенное твоё...»

В подобные минуты всё в мире преображалось, одушевлялось и становилось то загадочным, то страшным. Озеро за спиной Неупокоя обратилось в бездну, обиталище неведомых существ, подвижными туманными столбами дающих знак-предупреждение человеку: мы существуем, поберегись! Неупокой не оборачивался к озеру, не смел, отчего давление и холод бездны стали осязаемы — спиной, плечами, шеей. А темя стало тёплым, как и колени, и кончики пальцев, сложенных в двуперстие. Губы уже машинально раскрылись для произнесения слов: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа», как хитрый разум, лишь притворявшийся уснувшим, уязвил: Троицы-то нет! Есть один Бог Отец, а Христос — дитя человеческое, а Дух — лишь наша вера и понятие о Боге. Троицы нет, распалась! Скосив глаза, Неупокой ухватил прицельный взгляд Феодосия и ухо — большое, хрящеватое, напряжённое в уловлении малейшего шептания.

Безмолвная молитва тем сильнее, чем меньше ты произносишь слов даже мысленно. Только воспоминаниями и видениями, что выше слов, общаешься ты со своим Богом. Неупокой закрыл глаза, но и внутри себя увидел то же розовое небо, что наливалось земляничным светом за снежными стволами берёз. Только теперь оно раздвинулось, стало беспредельным, в нём появились птицы.

Им не было числа, они уносились в лазоревую глубину, неприметно переходившую в зените в чистую лазурь, и пропадали, растворяясь или переплавляясь в это чистое. Да это же души, бессмертные сущности умирающих, недолго живущие отдельно от тела и от Бога, но вскоре сливающиеся с Создателем и Оживителем всего, испытывая последнее счастье! «А ад? — вспомнилось ему. — Геенна огненная?» Но сколько он ни всматривался в раскалённую часть неба над самой землёй, мучительного видения ада не достиг, и тогда кто-то сказал так громко, что слышали, наверно, и Игнатий и Феодосий: ада нет! Нет ада, догадался Неупокой, ибо самые злые люди не преступники, а больные страдальцы, им их природой добро закрыто и злу их мутному некуда излиться, они захлёбываются в своём потоке. Но они также унесутся в лазурь, ко Господу... А как же справедливость? Они ведь мучили других, невиноватых. И справедливости нет у Бога, как в его божественной природе немыслимо понятие греха. Даже земная природа с её обильной, подвижной и неподвижной жизнью, пожирающей и мучающей саму себя, превыше понятий греха и справедливости. Что ж о непостижимом Боге говорить!..

Неупокой открыл глаза.

Жар неба изливался на берёзы, по их шершавой, потрескавшейся за зиму коре бродили огненные сполохи. Лес горел! Но за него не было страшно, ибо жертвенный огонь не мог сгубить его, как не мог уничтожить жизнь. Он же создал её, как он может погубить своих детей? Солнце было уже так близко, у самой кромки окоёма, и так мучительно затягивалось его явление, что Неупокою под самое горло подступили радостный ужас и предчувствие, что с этим именно восходом должно открыться небывалое, невероятное.

— Сильна молитва наша, — раздался сбоку голос забытого, как бы сгинувшего Косого. — Вон Николай Угодник сам вышел нам путь благословить. Глядите, чада!

В глубине рощи стояла очень старая берёза. На высоте роста человеческого ствол её был искривлён и отяжелён чагой, чёрным наростом, на месте давней трещины. Но оказалось, что это не чага, а шапка на голове человека, уходившего в глубину рощи, прямо на солнце. Не разобрать было, молод он или стар. — Неупокой видел его со спины, плотно осёдланной котомкой. Шаг его был спор, но нетороплив, как у привычного ходока. Даже потным запашком с примесью дыма потянуло из глубины рощи. Так пахнут одежды калик перехожих... Если бы чага на месте осталась, Неупокой решил бы, что на него Косой навёл мечтание. Она исчезла, человек свернул к югу, пропал между берёзами, и в эту самую минуту на небо выскочило солнце, похожее на оранжевый желток из пересиженного яйца, поздно выхваченного из-под курицы. Уже цыплячья кровь играет в нём, горячая жизнь...

— Встань, чадо, — сказал Косой Неупокою, сквозь тонкую рубаху прихватывая его плечо широкой, лёгкой и горячей ладонью. — Вижу, твоя молитва посильнее нашей, ибо безмерна душа твоя... Путь с тобой нам лёгок будет. — Голосом нарочито будничным, чтобы не смущать далее Неупокоя, Феодосий добавил: — Умойся в озере, хоть и омыл, я вижу, ангел-хранитель лицо твоё.

Неупокой тронул лицо рукой. Оно было мокро от слёз. А он и не заметил, как они пролились у него.

Социнианство проникло в Речь Посполитую из Италии. Название оно получило по Лелию Социну, руководителю религиозно-философского кружка в Венеции. Он дважды ездил в Литву и Польшу, выступая в свободных диспутах и особенно нападая на фанатика Кальвина, перенявшего у инквизиции способы борьбы с несогласными. Кальвин наглядно показал, как свободное протестантство может стать нетерпимым и догматическим. Сожжённый им Сервет был одним из основателей антитринитарианства. Он полагал, что молиться следует лишь Богу Отцу, и сомневался в божественной природе Христа.

Ни одно вероучение в Речи Посполитой не было столь сильным, чтобы бороться с социнианством. Католицизм едва оборонялся, православие было утеснено, лютеранство переживало неустойчивый расцвет. В год прихода Неупокоя в Литву в ней из семисот католических приходов осталось только шесть. Ксёндзы охотно нарушали обет безбрачия и становились пасторами.

Первый собор социниан был созван в 1566 году в Скрыне Сандомирской. Был на нём и Феодосий Косой с учениками. Литовским социнианам, людям уживчивым и мирным, он показался резковатым и даже опасным, ибо отрицал земную власть. Шляхта и горожане Речи Посполитой, именовавшейся республикой, тоже критически относились к власти, но не кричали об этом на всех углах. Участие Косого и бурное обсуждение заповеди «не подобает воевать» привело к возникновению двух партий в социнианстве. Одни считали грехом занятие военных должностей, но большинство, ссылаясь на Библию, считало войну неизбежностью. Однако разногласия не привели к расколу, наоборот: социниане решили мирно и постепенно исследовать вопросы веры, а тем временем перевести на польский язык Библию, что и было исполнено к 1570 году.

Их всех объединяло главное — учение об искуплении и свободе. Страдания и воскресение Христа не искупают, полагали антитринитарии, человеческих грехов и не дают спасения сами по себе. Надежда на искупление опасна, ибо подавляет свободную волю человека, снимает с него ответственность за дурные поступки. Не было ни первородного греха, ни предопределения — человек свободен в строительстве своей жизни. То же говорили новгородские еретики — душа самовластна!

Вольготнее всего чувствовали себя социниане на Волыни, в южных поветах Литвы, по унии отошедших к Польше. Религиозно-философские беседы велись во многих домах, но чаще всего у Богуша Корецкого и его родича Кадьяна Чаплича. Кадьян издавна покровительствовал Игнатию, тот месяцами жил в его весёлом доме, где, по раздражённому отзыву князя Курбского, «с жартами и шутками, с кубками мальвазии» гости-философы из шляхты уточняли природу Христа и Святого Духа: что это — сила Божья, наше представление о ней или субъект, коему можно поклоняться?