Тот, кто держит за руку
Шрифт:
Выпала тяжелая смена, — отвечает он на мой невысказанный вопрос, потом оборачивается к Мелиссе: — Так где мой подарок, маленькая фурия? — и та торжественно вручает ему наш… нет, мой подарок. — О, довольно тяжелый! — взвешивает он его в руках. — Могу я открыть его прямо сейчас? — смотрит на меня любопытствующим взглядом.
Киваю — и подарочная бумага обнажает сначала один уголок книги, а потом и всю обложку целиком. Я так сосредоточенно жду его реакции на мой подарок, что даже перестаю дышать…
«Энциклопедия вооружения и военного костюма. Наполеоновские войны 1805–1815», — читает Марк каким-то бесцветным голосом, от которого мое сердце сначала глухо ухает, а потом устраивает безумный тарарам прямо в моем правом виске.
Так и знала, что тебе не понравится, — разочарованно констатирует дочка, тоже пристально наблюдавшая за одариваемым объектом. — Ты ведь доктор, а не военный… Этого следовало ожидать. Но мама вбила себе в голову, что тебе эта книга должна непременно понравиться… Просчиталась.
Марк наконец поднимает голову от цветастой обложки, которую мне, в лучшем случае, хочется просто выбросить в мусорное ведро, в худшем — изодрать на мелкие кусочки и выбросить в то же мусорное ведро, и наконец смотрит на меня…
На самом деле, — говорит он мне, — почти никто из моих знакомых не знал, что в детстве я был одержим историей наполеоновских войн… У меня даже была подобная книга, — он недоверчиво смотрит на толстый том в собственных руках, — но потом она просто куда-то пропала, как часто и бывает с нашими детскими вещами.
Так тебе нравится? — расплывается в улыбке Мелисса. — Выходит, мама угадала? Вот это класс. Никогда бы не подумала.
Она продолжает суетливо верещать, называя меня гением интуиции и догадливости, а мы с Марком просто смотрим друг на друга, и взгляд этот длится определенно дольше оговоренных психологами восьми необходимых для… Для чего, Ханна? Я грубо одергиваю самое себя: эти восемь секунд ничего для меня не значат и точка. Хватит быть уже такой глупой и мечтательной, словно кома геномодифицировала рассудочную часть моего мозга в романтическо-бредовую его составляющую. Пора взять себя в руки… и все-таки откуда я знала, что эта книгу понравится ему?
Глава 24.
Мелисса заказывает мне по интернету несколько новых холстов, и я после долгого перерыва снова распаковываю свои краски и кисточки, касаясь их с почти благоговейным трепетом.
Я ощущаю в себе нечто такое, что требует быть выраженным, названным по имени, определенным, и, возможно, я смогу это сделать хотя бы посредством рисования…
Прежде меня в основном увлекали пейзажи: маленькие, изрезанные фьордами бухточки Северного моря, на котором мы с родителя часто отдыхали в летние каникулы, покрытые утренним туманом поля под золоченым восходящим солнцем, цветочные клумбы, расцвеченные буйством красок — всё, я любила рисовать всё, что окружало меня… Кроме людей. Их я рисовала редко. Люди казались мне странными, недостойными внимания объектами, которые лишь в редких исключениях могли претендовать на исключительность, достойную быть отмеченной на полотне — теперь все изменилось. Моя кома, а, может быть, сама близость смерти, они заставили меня по-другому взглянуть на окружающих меня людей… Они неожиданно обрели в моих глазах незамеченные прежде значимость, текстуру и плотность. Я взяла альбом для набросков и два часа без остановки водил карандашом по бумаге, ощущая невиданный мне доныне восторг, от которого хотелось насвистывать в такт «марсельезе» или хотя бы притопывать ногой, что я, собственно, и делала.
Мам, я дома, — выводит меня из творческого транса голос Мелиссы. Я слышу, как она скидывает с ног обувь, бухает на пол школьный рюкзак, потом включает кран на кухне. Тут-то я и обращаю внимание на свои эскизы: восемь страниц тщательно проработанных эскизов — и на всех одно и тоже лицо. Чье это лицо, догадаться несложно…
Мам, что делаешь? — заглядывает в комнату Мелисса, падая рядом со мной на кровать и раскидывая руки в форме звезды. Я испуганно прячу альбом под одеяло.
Распаковывала краски и кисти, — указываю на названные предметы кивком головы. — А теперь немного отдыхаю. А как у тебя в школе? Уже получили новое расписание?
Дочь начинает расписывать мне перипетии своего нового учебного года, и я запихиваю альбом еще глубже под одеяло — не думаю, что ей бы понравилась одержимость собственной матери глазами чужого мужчины. Не ее отца. А в том, что я немного одержима, сомневаться, увы, не приходится… Даже я уже должна признать это.
*********************
Мам, просыпайся, — сквозь сон ощущаю, как кто-то осторожно теребит меня за плечо.
Мелисса? В чем дело? — приоткрываю глаза и кошусь в сторону окна. Ну хотя бы уже светло… — Начался пожар?
К счастью, нет, — посмеивается та негромко. — Но тебе все-таки лучше встать… Тише, не разбуди отца!
Так в чем все-таки дело? — продолжаю недоумевать я, покорно облачаясь в теплый свитер, поданный мне Мелиссой. — Зачем эти вещи? Я в них задохнусь, ты же знаешь.
Не задохнешься, — суетится она около меня. — Ночи становятся холодными и утром тоже довольно свежо…
Мы идем на прогулку?
Почти угадала.
Мы крадемся по дому, словно две хитрые мыши, решившие умыкнуть кусочек сыра прямо из-под бдительного кошачьего ока.
Надевай сапоги, — командует у порога дочка, указывая на мои украшенные цветочками резиновые сапожки. Сама она тоже облачается в куртку и даже наматывает на шею шарф. Смотрю на нее удивленным взглядом…
Что, — отзывается она на него, — я не хочу мерзнуть!
Мы что ли на Северный полюс собрались? — не могу удержаться от «шпильки». — Уж не решила ли ты собственноручно доставить письмо Николаусу? — округляю глаза в мнимом шоке от своей догадки.
Как смешно! — насмешливо отзывается дочка и выталкивает меня за порог.
Не знаю точно, который сейчас час, но улицы еще погружены в сонную негу раннего — очень раннего! — утра, погружены в негу и в сырой, почти осязаемо плотный туман, оседающий на кончике моего носа мелкими капельками воды. Туман! Его как будто бы распылили в воздухе из невидимого пульверизатора…
Делаю глубокий вдох — все равно, что выпиваю стакан воды.
Какая прелесть! — улыбаюсь я дочери, хватая ее за руку. — Туман. Ты знала?
Ну конечно, — все с тем же насмешливым превосходством отзывается она на мои слова. — А почему ты думаешь, я вытащила тебя из дома в такую рань? Нормальные люди все еще спят в своих постельках…
Ага, я поняла: нормальные еще спят, а такие вот ненормальные, как мы, устраивают…
Охота за туманом?