Чтение онлайн

Я и не представляла, что можно так тосковать по кому-либо: почти до физической боли, до ломоты во всем теле. До слез, которые так и просятся быть выплаканными, но все не приходят… Кажется, моя болезнь даже серьезнее, чем я могла только представить. Даже рисовать не могу… Моя едва наметившаяся муза снова покинула меня.

Ты уверена, что тебе не надо показаться доктору Хоффманну? — спрашивает меня Маттиас накануне утром. — Ты выглядишь не ахти как…

Его слова меня задевают, как, впрочем, и любые слова, произносимые им в последнее время. Должно быть, это побочный эффект сторонней любви, той, что нынче окрашивает в розовые тона другой объект моего чувства. Значит ли это, что я больше не люблю своего мужа? Я не знаю. Или не хочу знать…

С доктором Хоффманном у меня свидание на следующей неделе, — язвлю я, не сдержавшись. — А сегодня только визит к физиотерапевту. Хочешь сходить со мной? — пытаюсь я смягчить свою резкость.

Маттиас потирает рукой свой внушительного вида бицепс и слегка хмурит лоб.

Слушай, я бы с удовольствием, — тянет он нерешительно, — да только Марко…

Марко? Тот самый, которому ты помогал чинить гаражную дверь? — боюсь это снова звучит довольно язвительно.

Ну да, — мой муж, похоже, не замечает моего тона, — тот самый Марко…

У него снова дверь не работает?

Не, дверь мы починили… просто он просил заехать, выпить по парочке пива… в благодарность.

А в прошлый раз вы не могли выпить?

Так я на работу уже опаздывал, — виновато отзывается тот. А потом подходит ко мне и неловко, почти также, как и на первом свидании, заключает меня в свои медвежьи объятия: — Ты что, сердишься, что ли, Ханна-Монтанна? Твои гормоны прямо монстры какие-то… Не спускай их на меня, ладно?

Его ласка мне приятна, хотя стотысячное упоминание моих «расшалившихся» гормонов заставляет быть несколько раздраженной. Не обними он меня сейчас — быть беде.

Ты сегодня работаешь в «Адской колеснице»? — интересуюсь я у Маттиаса. Тот слегка напрягается — его мышцы так и сдавливают меня со всех сторон, словно каменные стенки древнего склепа. На меня накатывает приступ клаустрофобии, и я порывисто отстраняюсь от него… Он, к счастью, ничего не замечает, только снова морщит свой массивный лоб.

Деньги нам бы не помешали, — мнется он, должно быть, побаиваясь новой реакции моих гормональных «монстров». — Но если ты не хочешь…

А я, действительно, не хочу? На самом деле мне абсолютно все равно: из двадцати моих проведенных дома послебольничных ночей, Маттиас провел в нашей постели лишь девять из них… и те как будто бы на другой планете. Я умиротворяюще ему улыбаюсь:

Ты прав, деньги нам бы не помешали. Спасибо, что так заботишься о нас!

Лицо моего мужа становится почти фиолетовым от смущения. Он отводит глаза, быстро чмокает меня в губы и выскакивает из дома со скоростью пули… Кажется, моя похвала его напугала.

Я все еще тихонько посмеиваюсь, когда со стороны кухни доносится голос Мелиссы:

А ведь он прав, ты выглядишь не ахти, мама, — голос этот звучит критически — дочь окидывает меня цепким взглядом. — И почти совсем не спишь ночами… Тебя что-то тревожит?

Что, по-твоему, может меня тревожить? — пытаюсь я свести все к шутке. — Разве тебе не достаточно моего круглого живота? Твоя сестренка жуткая непоседа… а днем мне спится лучше. Вот и все.

Она мне не верит и смотрит так всепонимающе, что мне даже делается чуточку не по себе.

Так значит ваша очередная размолвка с Марком тут не при чем? — Мелисса прищуривает глаза. — Он уже почти неделю здесь не появляется и, похоже, больше и не появится. Ты его прогнала, так что ли?

Что за нелепость, Мелисса, — наигранно веселюсь я. — Никакой размолвки между нами не было… и никого я, как ты выражаешься, не прогоняла. С какой стати, скажи мне на милость, я должна была вообще это делать?

Это ты мне скажи, что у вас случилось в тот день, когда я застала вас вместе… Я не дура, мама. Вы тогда напрочь разругались… Я же вижу.

Ничего ты не видишь! — не выдерживаю вдруг я, чувствуя как вскипают во мне те самые невыплаканные слезы. — И не придумывай то, чего нет, слышишь меня?

Я-то прекрасно все слышу… и на зрение тоже не жалуюсь, — она складывает руки на груди, — а вот некоторые, — драматическая, многозначительная пауза, — настолько слепы и глухи, что дальше собственного носа ничего не замечают!

После этого она срывается с места, подхватывая на ходу свой школьный рюкзак, и тоже выскакивает за дверь со скоростью все той же револьверной пули…

Мелисса Вебер! — кричу я ей вслед. — Не смей так со мной разговаривать, дерзкая девчонка.

Но слова мои плющатся о захлопнувшуюся дверь и мертвыми падают у порога.

Мелисса… Мелисса, — повторяю я убитым голосом, но отвечает мне лишь звенящая тишина опустевшего дома. И тогда я закрываю лицо руками и даю наконец-то волю колючим, но облегчающим боль слезам, которые прорываются почти рычащими, дикими всхлипами. И я без сил падаю на кровать, продолжая исторгать из себя тоску и отчаяние, боль и томление, которые отравляют каждую клеточку моего тела… Уж лучше бы я и вовсе никогда не приходила в себя! Лучше бы оставалась там, в коме…

Слезы заканчиваются почти также внезапно, как и начинаются, и когда размытая пелена перед глазами проясняется, первое, что я вижу — мои рассыпанные по трюмо кисти вперемешку с тюбиками акриловой краски и закрепителем. Смахиваю рукой последние слезы и хватаю пустой холст, сиротливо прислоненный с боку того же трюмо и иду на кухню — там лучшее в доме освещение. Устанавливаю мольберт и выдавливаю на палитру немного черной краски…

Первые мазки выходят корявыми и изломанными, неуверенными, словно проба пера годовалого ребенка, неживыми и словно безликими. Пустыми.