Чтение онлайн

Между тем она была действительно хорошей матерью. Разве не свидетельствует об этом совсем маленькое письмецо из тюрьмы (на нем штамп санкт-петербургского дома предварительного заключения — печально знаменитой «предварилки» и гриф: «Просмотрено Товарищем Прокурора»). Находясь в одиночке, Инесса после долгого молчания смогла наконец дать о себе весточку в Москву, Александру Евгеньевичу. Написала всего-навсего пятнадцать строчек, и чуть ли не половину из них — о ребятах.

«Напиши мне, пожалуйста, о детях, — просит Инесса Федоровна. — Начала ли Варя учиться и с кем? Начал ли Андрюша? Мне бы хотелось, чтобы они также не забывали французского языка — было бы жаль. По-русски и арифметике Андрюша мог бы заниматься с Н. Вл. — если, конечно, последний согласен возиться с таким маленьким ребенком. Мне кажется, это было бы очень хорошо» (письмо из семейного архива).

Видя ребят урывками, волей обстоятельств отрываясь от них на месяцы и годы, подвергаясь опасностям и претерпевая всяческие трудности, странствуя по белу свету, Инесса Федоровна ухитрялась воспитывать своих детей. Не только любить и, как положено, баловать, а систематически следить за воспитанием. Направлять его, способствуя формированию детских характеров, взглядов, чувств. И делала это умело, тактично, но твердо.

Тут сразу надо отдать должное Александру Евгеньевичу: он всегда и всячески шел навстречу Инессе в этом благородном деле. Он понимал, что отрыв от детей есть величайшая личная трагедия матери. Он сознавал также и то, что влияние матери благотворно сказывается на детях, а зная это, укреплял ее влияние.

Взглянем теперь на фотографию (это стало уже привычным в нашем повествовании и помогает, думается, проникновению во внутренний мир героини). Групповой снимок, сделанный как раз в Брюсселе в 1910 году. Инесса со всей пятеркой ребят.

Давно уже не доводилось им собираться вместе, и вот — радость! — все налицо. Саша и Федя — подростки в полосатых пиджаках, в галстуках. Инна и Варя — с распущенными волосами, а в волосах — пышные банты. И Андрюша, младший, в нарядном костюмчике. А посреди этой группы — мама, умиротворенно-покойная, горделивая.

Но в глазах Инессы мне все же чудится грусть, словно думает она вот так: «Какое счастье, что мы наконец все вместе! Рядом со мной все они, мои родные, любимые, те, для кого надо жить. Но надолго ли это счастье? Пройдет несколько дней, быть может, недель — судьба опять разъединит нас. А пока, как тепло с вами, дети мои!..»

Лишь трое из тех, кто запечатлен на давнем том брюссельском снимке здравствуют и поныне. Инна Александровна — научный работник. Варвара Александровна — художница. Александр Александрович — крупный инженер-теплотехник. Люди солидного возраста, сами уже имеют внуков, они собрались нынче вечером, чтобы поговорить о матери. Просветлить соединенными усилиями некоторые потускневшие от времени детали. Перекрестно уточнить воспоминания.

Этот семейный разговор за чайным столом был нами задуман так, что не предусматривал журналистского блокнота, и я не нарушал беседу торопливыми записями. Однако, придя домой, постарался зафиксировать некоторые реплики. Приведу их здесь.

— Любила наряжать нас, ребят. Глаза светились радостью, когда покупала обновки, когда мы надевали что-нибудь красивое.

— Защищала ребят беззаветно. Никому не позволит обидеть.

— Была очень нетерпима к любой несправедливости. Всегда и всюду вступалась за обиженных. Теперь бы сказали: не проходила мимо. И нас к этому приучала.

— Наказывала очень редко. Еще реже повышала голос. Если сердилась, то умолкала, переставая разговаривать. Молчание мамы было страшнее любого наказания. Ее молчания мы боялись.

— Отец был добр, мягок, очень жалел и баловал ребят. Мать была более сурова, строга. Ее побаивались. Но любили сильно. И перед ней преклонялись. Слово ее было законом.

Вспомнили, как во Франции во время всеобщей забастовки железнодорожников мать довольно прозрачно намекнула, что каждый человек, если он сознателен и принципиален, поделится с бастующими своими сбережениями. Сразу же, один за другим, дети разбили свои копилки, вытряхнув из них монеты, без остатка.

— Ну, в этом отношении мама всегда первой показывала пример. Без тени колебания делилась с товарищами. Даже последним. Даже тогда, когда самой бывало туго. А такие времена в эмиграции случались частенько.

Воспитание примером? Все трое вспомнили, какой непримиримой спорщицей была мать. Прямо-таки кипела, отстаивая свои взгляды. Нет, ее не переспорить, если она в чем-то убеждена. И спуску не давала примиренцам разных сортов. Их презирала особенно.

— Эта ее принципиальность, убежденность сильно влияла на детей. Мать всегда была для нас идеалом. Уже взрослыми мы не раз мысленно с ней советовались. Свои действия старались соразмерять с возможным ее мнением: а что бы сказала мама? А как бы она поступила?

— И разве в том, что четверо из нас, пятерых, стали коммунистами, разве в этом не сказалось идейное влияние мамы?!

Заканчивая беседу, пришли к общему резюме:

— Мама очень много занималась нашим воспитанием и просвещением. Ей это удавалось как-то незаметно…

«Незаметность» становится, однако, все более заметной, рельефной по мере чтения писем Инессы Федоровны к разным адресатам, в различные периоды. Дети неизменно занимают в ее жизни большое место, и никогда она не теряет их из поля зрения. Всех вместе и каждого в отдельности.

Читаю письмо из Мезени. Мать выспрашивает дочку Инну:

«Как ты занимаешься, какие берешь уроки? Учишься ли французскому и немецкому? Подвигается ли у тебя? Стала ли ты больше понимать по-французски? Напиши мне обо всем этом подробнее — хочется все это хорошенько узнать. Какая у вас теперь погода? Много ли гуляешь? Ходишь ли на лыжах?..» (ЦПА ИМЛ, ф. 127, оп. 1, ед. хр. 23, л. 1).

В письме рассыпано множество вопросов, но за каждым из них без труда угадываются пожелания матери, ее настойчивые советы дочке.

В другом месте того же письма содержится яркий маленький рассказ об эволюции человека — от дикарства к цивилизации. Мать стремится пробудить в дочери интерес к прошлому, к истории.

А как красочно описывает она детям северную природу! Как умело и просто рассказывает младшему сынишке, Андрюше, про мезенских оленей и медведей.

Таких писем или таких мест в письмах, повторяю, много. Как правило, они не носят ярко выраженный назидательно-поучительный характер. Тем сильнее их педагогическое воздействие. А помните письмо из Швейцарии, рассуждения про воспитание воли? Про то, что надо не только уметь страдать, но и уметь возмущаться и бороться.

Дальше в письме эти мысли развиваются:

«Надо настаивать на своем. Но, конечно, я бы ничего не стала преувеличивать — надо всегда знать меру вещам, и если за принципиальное следует всегда бороться до конца, даже если бы это приводило к страданию или даже хуже, то в мелочах ни до каких крайностей доходить не стоит».

Такие советы матери, четко сформулированные и ярко выраженные, запоминаются на всю жизнь. Правда ведь?

Дорого стоит такая, совсем коротенькая, приписочка к одному из писем: «Была бы очень рада, если бы ты подискутировала со мной на затронутые темы». Да, разговор происходит на равных. Может быть, в этом-то и заключается один из главнейших педагогических секретов Инессы?