Чтение онлайн

Инессу и Владимира изобличает опрос прислуги, утверждавшей, «что Армандов и проживающего у них Николаева посещали обвиняемые Щеколдин, Фортунатов, Бенни и Матвеев» (там же, л. 127). Сам же «Щеколдин, дав сведения о своей личности, от объяснений по существу обвинения отказался» (там же, л. 126).

Политическая арестантка Инесса Арманд обвинялась по статье 126 Уголовного уложения. Ей инкриминировалось «участие в сообществе, заведомо поставившем целью своей деятельности ниспровержение существующего в государстве общественного строя». И пока шло следствие, она кочевала по тюрьмам. Из мясницкого полицейского дома — в басманный, оттуда — в тюремную больницу, а из больницы — в московскую губернскую тюрьму «для дальнейшего содержания»…

То, что Инесса попала в больницу, говорит о пошатнувшемся ее здоровье. Сказалось заключение. Но тюрьма, сидение в одиночке, допросы ничуть не пошатнули ее волю. Напротив — еще более закалили.

Сохранилось заявление Инессы. Написано оно на листке серой глянцевитой полупрозрачной бумаги «установленного образца» — такая бумага выдавалась арестантам, пожелавшим написать «прошение». Итак:

«Прокурору Московской Судебной Палаты.

Заключенной в Московской Губернской тюрьме жены потомственного почетного гражданина Инессы Федоровны Арманд

Заявление.

Ввиду того что у меня развилось малокровие и здоровье мое вообще подорвано, мне необходимо находиться побольше на воздухе; между тем одиночные прогулки, благодаря большому количеству гуляющих, не могут быть продолжительны и, следовательно, совершенно недостаточны, и потому прошу разрешить мне гулять с общей прогулкой, так как она более продолжительна. Повторяю — достаточно продолжительная прогулка, особенно при теперешнем состоянии моего здоровья, есть минимум гигиены, необходимый для поддержания моего здоровья, и потому буду добиваться этого минимума всеми доступными мне средствами.

И. Арманд.

20 мая 1905 г.» (ГИАМО, ф. 131, оп. 69, ед. хр. 477, л. 186).

Довольно решительный тон, не правда ли?! Нельзя не обратить внимания также и на отсутствие каких-либо обращений, титулований и прочего «оформления», принятого в переписке заключенных с начальством. Куда там! «Буду добиваться!» — и никаких обиняков. Суть же этого категорического требования вернее всего заключается в том, чтобы хоть на прогулке общаться с другими политическими заключенными. Инесса стремится быть рядом с товарищами.

Через неделю последовал ответ — 27 мая прокурор наложил на заявление И. Арманд резолюцию: «Отказать, ввиду того что требование арестованной противоречит тюремным порядкам».

К счастью, надобность в прогулках по тюремному двору вскоре отпала. 3 июня 1905 года Инессу освободили из-под стражи, отдав под особый надзор полиции. Объяснялось это просто: не хватило улик. Но дознание все еще продолжалось: охранка не хотела отказаться от сфабрикованного ею обвинения. Лишь 29 октября, после лживого «высочайшего» манифеста, когда царские власти во имя спасения самодержавного строя временно пошли на уступки обществу, лишь после этого было наконец прекращено дело.

…Тяжкий млат, дробя стекло, кует булат. После первой «отсидки» Инесса, выйдя на волю, с новой энергией принялась за революционную работу.

Это был малоприметный, кропотливый, изнуряющий труд низового партийного организатора. Ни малейшего праздника: ни митинговых речей, ни эффектных приключений, ни ярких дискуссий. Завязывание связей. Инструктирование. Подбор людей — тщательно, не торопясь, по одному. Расстановка пропагандистских сил. Руководство рабочими кружками. Встречи, явки, беседы. И все это в условиях строгой конспирации, когда приходится ежечасно уходить из-под гласного и негласного надзора полиции, водить за нос шпиков и филеров.

«Я много работаю, — писала она в тот период Владимиру Арманду, — так, что подчас остаюсь совсем без ног; особенно много пришлось бегать на прошлой неделе… до сих пор не могу еще вполне отдышаться».

Изменения отразились и на внешности Инессы: лоск постепенно сходит. Не следует, однако, думать, что она старается умышленно опроститься, что это своего рода камуфляж. Конечно же нет. Всякая поза, рисовка — и тогда, и в любой другой период ее жизни — абсолютно чужды ей. Перемены происходят естественно: просто недосуг заботиться о платье, голова занята не тем.

Нетрудно представить себе, как по тем улицам, по которым еще недавно, три-четыре года назад, Инесса проезжала в коляске, теперь она спешит-торопится «по образу пешего хождения». Инесса похудела, побледнела — но вовсе не подурнела. Горят глаза, она оживлена, одухотворена. Она счастлива потому, что нашла себя. Нашла себя в революции.

Летом 1906 года Инесса Арманд — пропагандист в Лефортовском районе. С Арбата каждодневно вышагивает версты и версты — в Анненгофскую рощу, в Измайловский зверинец (лес за Семеновской заставой), за Яузу — на дальнюю окраину Москвы. Она организует кружки, выявляет и готовит для них руководителей, оказывает методическую помощь, занята составлением программ.

Она общается не только с учащейся молодежью — пропагандистами. Ее видят в каморках рабочих, в фабричных спальнях-общежитиях. В районе полно мелких и мельчайших фабричонок, мастерских. Кондитеры, пекари, текстильщики тут особенно угнетены и отсталы, многие неграмотны, забиты. Инесса умело находит ключи и к сердцам этих людей, задавленных нуждой и безудержной эксплуатацией.

Вспоминает Елена Власова (партийная кличка Варвара Михайловна). Она была парторганизатором района и постоянно сталкивалась с Инессой, наблюдала ее в деле. Вот свидетельство Е. Власовой, особенно ценное потому, что оно почти единственное, относящееся к тому периоду:

«Тов. Инесса вела пропаганду со свойственной ей настойчивостью. Она находила достаточно простых слов, чтобы самые серьезные наши разногласия с меньшевиками сделать популярными и доступными полуграмотной аудитории. Помню, как сейчас, тихий и вкрадчивый голос Инессы во время ее бесед и так сосредоточенно слушающих ее рабочих… После таких собраний и слушатели, и она уходили в бодром, приподнятом настроении» (сб. «Памяти Инессы Арманд». М., 1926, стр. 70).

Позволю себе внести некоторый корректив в процитированный сейчас текст. Думается, что Е. Власова неправомерно употребила здесь слово «вкрадчивый». Оттенок ведь у этого слова вполне определенный: вкрадчивый значит умеющий возбудить доверие хитростью либо лестью. Совсем непохоже на Инессу!

Простота, искренность, предельная убежденность — только этим она влияла. Зажигала, завораживала. И тогда, и потом.

Лишь этим можно объяснить, почему Инессе в 1917 году удалось повести за собой делегатов крестьянского съезда — бородатых мужиков, распропагандированных эсерами. Или еще позже, в трудные революционные годы, когда, выступая на митингах, тихим своим голосом овладевала вниманием любой, даже самой разбушевавшейся, аудитории.

Интересно еще одно свидетельство Е. Власовой: «Изредка собирались пропагандисты на квартире у товарища Инессы (где-то возле Арбата) для разбора программ и методов занятий в кружках с рабочими. Что поразило нас, молодежь, при первом посещении ее квартиры— это то, что тов. Инесса была матерью двух детей. (Тут налицо явная ошибка. Не двоих, а пятерых ребят родила и растила Инесса! — П. П.) Инесса так много и самоотверженно работала, что казалось невероятным, чтобы у нее могло быть что-либо личное».