Чтение онлайн

Возможно, говорят вам ее глашатаи, пока еще она представляет зло, но мы сделаем так, что она приведет к добру. И сделаем это не путем индивидуального совершенствования в духе античных либо иудео-христианских традиций, которые ничего не дали, а путем ликвидации тех структур и учреждений, которые вынуждают тебя и меня творить зло или помогать ему. В ответ на подобное утверждение можно сказать: лично я ни к какому союзу примыкать не намерен, поскольку вопрос, что есть зло и добро, доверяю церкви, или не доверяю вообще никому, или же больше верю в жизненную силу реальных традиций, чем в ту пустоту, которая останется после разрушения всех структур и учреждений. Человек демократических убеждений может сказать, что движение в эту сторону опасно, но если ты не угрожаешь моим структурам и институтам, то делай с собой все, что заблагорассудится.

В последнее время, скрывая девичий грех, мы стараемся позабыть об этих различиях; стало шиком рассуждать о тождественности фашистской и коммунистической идеологии в духе некоего статистического мышления. Говорить, что одни зверски истребили столько-то, а другие — столько-то. На основе этой статистики человек, симпатизирующий национально-эгоистическим идеологиям, может сказать, что главное зло — коммунизм, а человек, которому ближе идеи равенства, скажет, что главное зло — фашизм. Статистических данных сегодня достаточно, и с обеих сторон они ужасающи. Однако мне кажется, что отождествление этих двух систем не только неприемлемо с точки зрения логики или истории, но и опасно в моральном плане.

Опасно, ибо такой подход по-прежнему рассматривает историю как противоборство добра и зла, то есть невольно утверждает то, что вроде бы отрицает. Добро и зло он измеряет числом погибших, вновь вытаскивая на свет те идеологии, которые хотели бы все решать за меня или используя меня в качестве инструмента, тем самым снимая вопрос о моей личной ответственности. Все эти попытки отождествления двух систем, мотивированные понятными чувствами и эмоциями, на мой взгляд, объясняются прежде всего глубиной нашего потрясения от того, что если фашистскую идеологию мы так или иначе все-таки победили, то коммунистическая рухнула сама по себе, под бременем неоплаченных векселей.

С точки зрения логики попытки отождествления неприемлемы потому, что две вещи, конечно же, могут иметь сходные признаки, но дать им определение я могу только на основе различий. Ведь совпадай они по всем своим признакам, не было бы никаких оснований называть их, используя разные понятия. А когда мы хотим охарактеризовать обе вещи на основе их сходства, то третьего понятия не находится: разве не странно, что коммуниста, действующего так, как он действует, мы можем назвать фашистом, но о фашисте, действующем сходным образом, мы никогда не скажем, что он — коммунист?

Наконец, попытка отождествления двух систем неприемлема с точки зрения исторической. Если взять историю этих идеологий, мы увидим, что антифашистскую коалицию удалось создать в кратчайшие сроки, в весьма очевидной и эффективной форме, между тем как из антикоммунистической коалиции, хотя попыток было немало, даже за долгое время ничего эффективного так и не получилось. Фашизм, основанный на идеологии национального эгоизма, удалось разгромить в самой кровавой за всю мировую историю войне, а к победе над коммунизмом, основанным на идеологии равенства между людьми, можно было только стремиться, и именно тщетность этих стремлений заставила демократии перейти к мирному сосуществованию с различными видами социализма (которое с заднего двора секретных служб, разумеется, выглядело далеко не таким уж мирным, как нам казалось).

Если одну систему мы победили, а вторая рухнула сама по себе, то стресс и смущение умов вполне объяснимы. Под влиянием эмоционального потрясения легко возникает мысль: а что, если в качестве меры личной ответственности вновь использовать уже зарекомендовавшее себя понятие «коллаборационизм»? Шокированные зрелищем задних дворов, многие так и поступают. Но вот вопрос: если последние тридцать лет нашей общей жизни мы провели в условиях мирного сосуществования, руководствуясь отнюдь не воинственным, а скорей прагматичным мышлением, то кто кого должен сегодня стричь наголо? Ведь на два фронта работал не только наш бедный Саша Андерсон; папа римский, отбросив соображения нравственности, принимал в Ватикане Яноша Кадара, английская королева давала ужин таким далеким от всякой благопристойности людям, как чета Чаушеску, а Гельмут Шмидт на даче у Хонеккера, хотя и с мрачным видом, но все же беседовал с хозяином у камина в более дружественной обстановке, чем та, в которой сотрудники «штази» беседовали с Сашей Андерсоном. Если бы в период мирного сосуществования речь шла о том, что одни подлым образом сотрудничали со злом, в то время как другие, презрев смертельную опасность, пробирались в логово зла для того, чтобы как-то умерить его звериный гнев, то, наверное, нам было бы теперь проще расставить все по своим местам. Но речь шла не об этом. Добро и зло заказывали костюмы у одного и того же лондонского кутюрье и, понимая, что в их интересах избежать худшего, дружелюбно встречались друг с другом в своих пещерах. Разумеется, встречались не с кем угодно, но все же встречались и после осмотра наскальных рисунков, изготовленных в соответствии с местными представлениями о живописи, обменивались взаимными заверениями о самом добром друг к другу расположении. Не утверждаю, что эти разнообразные и выдержанные в духе благовоспитанности контакты противоречили здравому смыслу, но насколько они были нравственными — вот о чем нам следовало бы сейчас задуматься.

Саша Андерсон предал своих друзей. Оправдывать его мне не приходит и в голову. Не приходит хотя бы уже потому, что едва ли не в том же году подобную роль предложили и мне, правда, принять ее я отказался. Человек не сдает друзей, а в такой ситуации — не сдает и врагов. Человек никого не должен сдавать, ну а если сдает, то такой человек — подонок. Но это, как я полагаю, не более, чем нравственная сентенция. Ибо если я остановлюсь здесь, это значит, что я ничего не понял в логике той эпохи, которая пыталась заставить меня обменять порядочность на какие-то незначительные подачки.

Обо мне тоже знали, с кем и как я сплю, кому, с кем и как изменяю, то есть знали те вещи, которые в принципе полагалось бы знать лишь двоим или только мне одному. Тем не менее передо мной на столе лежали в пухлом досье избранные страницы моей тайной жизни. Я был заперт в кабинете с двумя незнакомыми мне людьми. Разумеется, они не собирались меня шантажировать. Напротив, у них были лестные для меня предложения. И тот факт, что из чисто эстетических соображений я не смог согласиться на эту роль, вовсе не делает из меня титана нравственности. Я, конечно, догадываюсь, кому я обязан тем, что подобные сведения оказались в их распоряжении, но даже и этим людям — точнее, именно им — я не могу предъявлять никаких счетов. Красоваться в тоге обвинителя я не считаю для себя возможным не только потому, что меня не били и, стало быть, мне не довелось переступить магический порог унижения — тогда как другим, очевидно, пришлось, — но и потому, что, хоть я и отверг предложение о сотрудничестве, мне тоже пришлось подчиниться тем всеобщим и, казалось тогда, установленным на века прагматическим нормам жизни, которые диктовала логика мирного сосуществования.

Я согласился с тем, что меня вызывают в органы — якобы для получения дополнительных данных, хотя это было незаконным. Я не протестовал, когда дверь кабинета заперли изнутри, хотя мне это было не по нутру. И вообще, зачем меня запирать в официальном помещении с двумя незнакомцами, которым всего лишь нужно было получить от меня эти самые дополнительные данные? Разумеется, смирившись с этим, я не стал подонком, но не стал и героем сопротивления. Я не ответил обидчику оплеухой на оплеуху и не оскалился по-дурацки на следователя. Я знал, чего от меня хотят. Я не боялся их — потому что не боялся себя. Я знал, что если мне будут предлагать «условия», то я откажусь от поездки. Но вместе с тем рассчитал, как все же не чересчур вызывающе отказать им, чтобы при этом поездка все-таки состоялась. И, следовательно, был уже по уши в той самой логике эпохи мирного сосуществования. Ибо если и целесообразно прикинуться более глупым, чем ты есть на самом деле, это вовсе не означает, что такая целесообразность нравственна.

В запертой комнате я мог демонстрировать чудеса тактического искусства, пытаясь отвести от себя большую беду, да так, чтобы по возможности еще и выманить у судьбы немного удачи, — но факт оставался фактом: я беседовал с людьми, которые меня заперли. И от этого прагматическая победа все равно обернулась нравственным поражением. Запертую комнату я покинул с немалым облегчением и до сих пор хорошо помню, как обрадовался тогда ласковому весеннему солнышку. Но не забыл и того, с каким удовольствием я думал под ласковыми лучами о своем хитроумии, потому что мне не хотелось думать о своем нравственном проигрыше. Вот так выглядело оно на практике — тридцатилетнее мирное сосуществование государств различных систем. Такова была моя взрослая жизнь, неизменная, как казалось тогда, на века. Эту практику благословила Хельсинская конференция, узаконив жирной печатью ялтинские соглашения, и взамен обещала корзину с соблазнительным содержимым в виде прав человека. Этой логике следовали папа римский, английская королева и Гельмут Шмидт. Разумеется, в замкнутых очагах сопротивления с логикой этой ситуации можно было и не считаться, заявляя, что вместо разумных маленьких послаблений ты выбираешь неразумный нравственный минимум, но и венгерская демократическая оппозиция, и чешская Хартия-77, и польская Солидарность вынуждены были считаться с рамками, в которых им приходилось действовать.

Находясь в запертом кабинете, я не мог переступить определенные рамки, ибо переступи я их, никогда из этого кабинета не вышел бы. Пока есть возможность вести с ними переговоры, ты должен вести их — в противном случае ты лишаешься последней надежды. Ты должен скорей выжидать, чем действовать неразумным образом. Если сам сделаешься беззащитен, то никто тебе уже не поможет. Не разглагольствуй от имени истины, не болтай о добре и зле, а ищи разумную на сегодня линию поведения.

И если сегодня, после всего, что было, кто-то хочет устроить нечто вроде нового Нюрнберга, реанимировать понятие «коллаборационизм», в надежде на то, что, поставив знак равенства между фашизмом и коммунизмом, он снимает вопрос о своей личной этической и эстетической неразборчивости, то такой человек должен не только стереть из памяти всю минувшую эпоху, перечеркнуть свою взрослую жизнь, но и закрыть глаза на фундаментальный порок европейской культуры, который требует разумного подхода как раз на основе нашей личной ответственности.