Чтение онлайн

Мама прямо ахнула:

— Ну, Катерина, с тобой не соскучишься! Вечно ты что-нибудь придумаешь!

— Это не я! Это поручение!

— Раз поручение — гости откладываются на полчаса, — оказал папа и сел на стул. — Тебе первое слово, товарищ педагог.

И педагог изрек:

— Не дай бог, Катерина, стать тебе учительницей! Если только надумаешь, буду плакать три дня и три ночи — возможно, ты сжалишься над своей бедной мамочкой.

— Ты серьезно? — спросила я. — Так и записать?

— А что ты думаешь? — сказала мама и снова принялась за начес, — Тетради — раз, сумасшедшие дети — два. Ну и другие прелести, о которых не буду тебе говорить.

Я демонстративно взяла карандаш, тетрадь. Приготовилась писать. Мама увидела это и сказала со смехом:

— То, что я говорила, разумеется, не для печати. Ты вот что запиши: «Учитель — трудная, но благородная профессия. Я отправила в жизнь не один десяток ребят. Многие из них стали настоящими людьми. А это самая высшая награда для учителя».

Меня просто потрясло мамино заявление. Я вспомнила нашу географичку, над которой мы издеваемся, и мне стало жалко маму. Я представила, как она каждый день идет на постылую работу. Это не мед, должно быть. Мама заметила, что я расстроена. Она сказала:

— Что ты окисла? Мы, взрослые, тоже ведь любим кокетничать.

Мама обняла меня, заглянула в глаза.

— Знаешь, Катерина, если меня лишат моей работы, я умру, наверное. Со страхом жду пенсии. Правда, еще далеко до нее, но время-то неумолимо.

Я, конечно, поверила ей, но решила все-таки испытать ее до конца.

— Мама, — сказала я, — а может, это у тебя просто привычка… Когда деваться больше некуда?

— Мне предлагали другую работу, абсолютно не связанную со школой, но я отказалась. Ну, а насчет привычки (глаза ее лукаво блеснули) — давно сказал великий Пушкин: «Привычка свыше нам дана, замена счастию она».

Я засмеялась. Я поняла ее — она хотела, чтобы я сама поразмыслила над тем, что она сказала. Это ее коронный номер — серьезное превращать в шутку.

С папой-то моим проще. Он бывший гражданский летчик, по состоянию здоровья списанный на землю. Теперь он всего-навсего диспетчер аэропорта, но самолеты не разлюбил. Наоборот, он ревниво и пристально следит за всей авиалитературой.

Самое большое несчастье для папы то, что у него нет сына и некому продолжить его дело. Поэтому когда приходит к нам Юрка и они садятся за шахматы, папа рассказывает ему всякие интересные вещи про самолеты и агитирует его в летчики.

— Краткость — сестра таланта, — сказал папа, когда я брала у него интервью. — Так и напиши: «Летают настоящие мужчины. Трус не летает никогда».

— Плагиатор несчастный, — сказала мама.

— Плагиатор-авиатор, — передразнил ее папа.

Наконец-то мои интервьюируемые родители и сестрица отправились в гости, а я побежала к Лариске, вернее к ее матери. Честно сказать, у меня слегка дрожали коленки, потому что я не знала, как встретит меня она — с ней у нас были сложные отношения. И начались они три года назад.

У Лариски нет отца, вернее он был когда-то, но она его ни разу не видела. А ее мамаша… Когда мы учились в пятом классе, Лариска прибежала к нам почти ночью — мы уже спать ложились. На ней прямо лица не было, а глаза ее никогда не забуду.

Она прибежала в одном платьице, в резиновых сапогах на босу ногу, а на улице ноябрьская погодка с дождем и снегом. Лариска стояла на пороге и твердила, как заводная:

— Домой я больше не пойду, возьмите меня к себе, Лариска мне пожаловалась, что мать ее пьет уже который день.

Утром она и в школу не захотела идти, сидела у нас дома одна, а ее мамаша, конечно, кинулась в розыски. Короче говоря, попала она к нам, когда мама уже дома была. Она устроила скандал, кричала, что мы не имеем права принимать чужого ребенка. Мама пыталась с ней поговорить, но она не захотела. Она сказала:

— Воспитывать, небось, будете? Не ваше собачье дело — извините за грубость. Лариска, собирайся!

Кое-как успокоили их. Уговорили Лариску идти домой — все-таки она ей мать.

Когда они ушли, мама сказала мне:

— Никогда не бросай Лариску, пусть она всегда к нам приходит.

— Да, мама, — сказала я, — мы и сидим вместе.

— Вот и хорошо. Скажи ей, пусть к нам приходит, когда захочется.

Еще раза два уходила Лариска из дому, потом перестала. От нас она не вылазила, и я была в курсе всех ее дел. Лариска помудрела. Она как-то сказала мне:

— Самое ужасное, Катя, что мать мою только могила исправит. И когда я это поняла, мне стало ее жалко. Безумно. Знаешь, с чего у нее все пошло? Мой отец бросил ее, когда я должна была вот-вот на свет появиться. Единственное, что я хочу, Катя, — уехать подальше от всего этого. Но сейчас мне деваться некуда…

Дома оказались обе: и Лариска, и мамаша.

Мать пировала, Лариска сидела за столом и читала книжку.

Я не знала, что мне делать, и стояла у порога. Спрашивать Ларискину мать о работе сейчас бесполезно — это ясно, как божий день. Уйти сразу вроде бы неудобно. Лариска все-таки заставила меня раздеться, и я присела на краешек стула.

— К тебе, между прочим, по делу пришли — спросить, за что ты любишь свою работу, — сказала Лариска матери.

— Вовсе не за этим, — сказала я, и сделала Лариске глазами.

— Нет, я скажу, коли так. Идите в официантки — не пожалеете.

Дальше она распространяться не стала, все пыталась нас угостить, но мы сбежали к нам.

Что же ты скажешь о моей матери, если тебя спросят? — сказала Лариска, когда мы с ней уселись с ногами на диван.

— Что скажу? Не знаю…

В комнату вошли ранние сумерки. Свет не хотелось зажигать. Чуть-чуть звучал магнитофон.

— Господи, сколько у вас книг, — вздохнула Лариска. — Они здорово украшают комнату, даже если их не читать.

— Да…

— Скоро Новый год. Ты ждешь его?

— Это мой любимый праздник. От одного запаха елки можно сойти с ума… Мне всегда кажется, что это запах ожидания.

— Как ты сказала? Запах ожидания… Ожидания чего?

— Чего-нибудь хорошего.

Лариска засмеялась.

— Не надо смеяться.

— Я над собой. Я уже ничего не жду хорошего.

— Ты из-за матери?