Чтение онлайн

Он опять уставился перед собой.

— Хассе, — сказал я, — по-моему, все это не так уж связано одно с другим, как вам кажется. И старайтесь поменьше об этом думать. Для вас сейчас важно продержаться первые дни. Потом положение прояснится, и вы будете лучше знать, что надо делать. А может, ваша жена сегодня вечером или завтра утром вернется. Она ведь тоже думает обо всем этом, как и вы.

— Она не вернется, — заявил он.

— Этого вы не можете знать.

— Если бы ей сказать, что я теперь получаю больше жалованья и что мы могли бы поехать в отпуск на сэкономленные деньги…

— Вы еще сможете ей все это сказать. Люди ведь не расстаются просто так.

Меня поражало, что он даже ни разу не вспомнил о том, что у него был соперник. Но до этого, видимо, просто еще не дошло; он думал только о том, что жена ушла, а все остальное было для него как в тумане. Я бы охотно ему сказал, что через несколько недель он еще, может статься, будет радоваться тому, что она ушла, но теперь, когда у него был такой потерянный вид, это прозвучало бы слишком жестоко. Истина всегда представляется раненому чувству жестокой, невыносимой.

Я еще занимал его какое-то время разговорами, чтобы только дать ему выговориться. Я ничего не добился — с мертвой точки его было не сдвинуть, но мне показалось, что он стал спокойнее. Он выпил коньяка. Потом меня позвала Пат.

— Одну минутку! — сказал я и поднялся.

— Да-да, — сказал он, как послушный мальчик, и поднялся вместе со мной.

— Останьтесь, я скоро вернусь.

— Простите…

— Я мигом, — сказал я и прошел к Пат.

Она сидела на постели, вид у нее был свежий, здоровый.

— Я чудесно выспалась, Робби! Наверняка уже полдень.

— Ты спала всего только час, — сказал я, показывая ей часы.

Она посмотрела на циферблат.

— Тем лучше, значит, у нас впереди еще много времени. Я сейчас встану.

— Хорошо. Я загляну к тебе минут через десять.

— У тебя гости?

— Хассе, — сказал я. — Но это ненадолго.

Я вернулся к себе, но Хассе уже не было. Я открыл дверь в коридор, но и там было пусто. Я вышел в коридор и постучал в его дверь. Никто не ответил. Я приоткрыл дверь и увидел, что он стоит перед шкафом. Несколько ящиков были выдвинуты.

— Хассе, — сказал я, — примите снотворное, лягте в постель и постарайтесь прежде всего крепко выспаться. Вы сейчас не в себе.

Он медленно повернулся ко мне.

— Быть всегда одному, каждый вечер! Торчать здесь одному, как вчера, — вы только представьте.

Я сказал ему, что все еще может измениться и что на свете много людей, которые по вечерам сидят дома одни. Он ничего не ответил. Я еще раз сказал, что ему надо лечь спать, может быть, завтра все окажется не таким уж и мрачным, а его жена опять будет дома. Он кивнул и пожал мне руку.

— Я загляну к вам еще вечером, — сказал я и с чувством большого облегчения ушел.

Перед Пат лежала газета.

— Сегодня утром, Робби, мы могли бы сходить в музей, — предложила она…

— В музей? — переспросил я.

— Да. На выставку персидских ковров. Ты, наверное, не слишком часто бывал в музеях?

— Ни разу в жизни! — заявил я. — Да и что мне там делать?

— Тут ты прав, — сказала она со смехом.

— Но это ничего не значит. — Я встал. — В дождливую погоду можно предпринять что-нибудь и для своего образования.

Мы оделись и вышли. Воздух на улице был великолепен. Пахло лесом и сыростью. Когда мы проходили мимо «Интернационаля», я сквозь открытую дверь увидел Розу, сидевшую перед стойкой. Перед ней была чашка шоколада, как всегда по воскресеньям. На столе лежал небольшой сверток. Вероятно, она, как всегда, собиралась навестить свое чадо. Я давно уже не был в «Интернационале», и мне показалось странным, что Роза равнодушно посиживает там, как обычно. В моей жизни так много всего изменилось, что я думал, будто и все кругом живут совсем по-другому.

Мы пришли в музей. Я думал, что мы окажемся там в одиночестве, но, к моему удивлению, собралась целая толпа. Я спросил служителя, в чем дело.

— Ни в чем, — пожал он плечами. — Так всегда бывает в дни, когда вход свободен.

— Вот видишь, — сказала Пат, — сколько на свете людей, которые интересуются такими вещами.

Служитель сдвинул фуражку на затылок.

— Не совсем так, сударыня. Ведь это все сплошь безработные. Они приходят не ради искусства, а потому что им нечего делать. А здесь им хоть есть на что поглазеть.

— Вот такое объяснение мне уже понятнее, — сказал я.

— Теперь еще что, — сказал служитель. — Вы бы пришли к нам зимой! Яблоку упасть негде, вот какое дело! А все потому, что у нас топят.

Мы прошли в зал, где висели ковры. Зал был на отшибе, и в нем стояла тишина. Сквозь высокие окна был виден сад, в котором рос огромный платан. Он был уже весь желтый, и оттого приглушенный свет в зале отдавал желтоватым цветом.

Ковры производили сильное впечатление. Среди них было два образца шестнадцатого века с изображением зверей, несколько персидских и два-три польских шелковых ковра в нежных розовых тонах с изумрудно-зеленым бордюром. Солнце и время подернули их яркие цвета мягкой патиной, так что ковры казались большими сказочными пастелями. Они придавали всему помещению такое настроение былых времен и такую гармонию, каких невозможно достичь никакими картинами. Платан в осеннем убранстве на фоне жемчужно-серого неба, взятый в рамку окна, как нельзя лучше соответствовал обстановке и сам походил на старинный ковер.

Побыв тут какое-то время, мы отправились в другие залы музея. Народу тем временем прибавилось еще, и было отчетливо видно, что большинству здесь нечего делать. С бледными лицами, в поношенных костюмах, они, заложив руки за спину, робко передвигались по залам, и по глазам было видно, что мысли их далеки от полотен Ренессанса или безмолвных античных мраморных скульптур. Многие из них сидели на обитых красной кожей скамьях, расставленных в залах. Сидели расслабленно и устало, но всем своим видом показывая, что готовы немедленно уйти, если их прогонят. На их лицах было написано недоумение по поводу того, что на кожаных скамьях можно было рассиживать бесплатно. Они не привыкли получать что бы то ни было даром.

Во всех залах царила тишина; несмотря на большое количество посетителей, не было слышно ни слова, и все же мне казалось, что я наблюдаю за какой-то титанической борьбой, неслышной борьбой людей, которые повержены, но не хотят сдаваться. Их выкинули из сферы труда, устремленности к цели, профессиональных занятий, и вот они заполнили собой тихое пристанище искусства, чтобы не закостенеть в отчаянии. Они думали о хлебе, об одном только хлебе и о работе, но они шли сюда, чтобы хоть на несколько часов убежать от своих мыслей, и вот бесцельно слонялись, волоча ноги и опустив плечи, меж правильных римских голов и прекрасных белоснежных эллинских изваяний — потрясающий контраст, безутешная картина того, чего человечество достигло за тысячи лет и чего оно достичь не смогло: оно создало бессмертные шедевры искусства, но не смогло дать вдоволь хлеба каждому из своих собратьев.