Чтение онлайн

— Так вот, — продолжает бургомистр после минутной задумчивости, — узнав о решении короля, сословия немедленно созвали сейм в Праге, в Карловой коллегии. Там было единодушно решено, что король Матвей нарушил свое слово и уничтожил «Грамоту» императора Рудольфа. Вслед затем было послано в Вену, к королю Матвею, требование вернуть все наши церкви и возродить силу «Грамоты»...

Коменский кивает головой: вести о мартовских событиях в Праге уже дошли до Фульнека. И вот, наконец-то, бургомистр сообщает новости. Король Матвей отверг справедливое требование сословий и запретил сам съезд. На следующий день после обнародования королевского манифеста, 23 мая 1618 года, представители сословий на сейме вместе с вооруженными пражанами вошли в Пражский замок и, как в прежние времена, выбросили из окон прямо в городской ров наместников короля — бургграфа карлштейнского Ярослава из Мартиниц и президента королевской палаты Вильгельма Славату, а за ним секретаря Филиппа Фабриция. Случайно все трое остались живы. В тот же день была избрана директория из тридцати человек, по десяти от каждого сословия — панов, земанов, горожан. Президентом директории стал пан Вилем из Роунова. А войско возглавил храбрый граф Генрих из Турна...

— Мой старший сын, — добавляет бургомистр, — приславший письмо из Праги, сообщает еще, что директория отправила послов в другие земли с приглашением соединиться с ними, а к немецким протестантским князьям обратилась с просьбой о помощи. Иезуитам же приказали убраться вон из Чехии...

— А мы? — заговорил Коменский. — Настал час, когда вся Чехия, все протестанты должны объединиться. Пора и чешским братьям сказать свое слово. Разве мы останемся в стороне?

Бургомистр молчит. Многое зависит от того, какую позицию займет могущественный покровитель братьев Карел Жеротинский.

— Время покажет, — вздыхает бургомистр.

— Спасибо за беседу, пан бургомистр. — Молодой священник поднимается. — Мне пора. Будем терпеливы и будем готовы встать за правое дело.

Коменский спокоен. На лице его нет и тени растерянности. И бургомистру становится легче. «Будем терпеливы и будем готовы». Это именно то, что он хотел услышать.

***

Что такое счастье? Кажется, никто еще не ответил на этот вопрос. Нарушая законы логики, запрещающей давать определение неизвестному через неизвестное, можно сказать, что счастье есть то состояние, когда ты, не зная об этом, чувствуешь себя счастливым, ибо стоит спросить себя, счастлив ли ты, как тотчас проявится все, что тайно или явно омрачает твою жизнь. Ян Амос усмехается этой мысли, неожиданно пришедшей в голову. Сейчас ему кажется, что еще недавно он жил счастливой жизнью, без тревоги смотря в будущее. Но так ли это? Разве у него не разрывалось сердце, когда он входил в халупу бедняка, сидел у постели больного, кормильца семьи, и видел отчаяние в глазах его жены, матери малых детей? И разве его бессилие не ложилось тяжким камнем на душу, когда ему не удавалось убедить господ улучшить положение своих крестьян в поместьях, освободить их от долгов, позаботиться о сиротах? Он не жалел красноречия на уговоры, порой решался на упреки, на открытое осуждение. Но бедняки оставались, и нужда оставалась, хотя многих он сумел поддержать, вернуть им веру в жизнь и в людей.

Так был ли он счастлив? Сознание, что он нужен, что от него ждут помощи и поддержки, прибавляло ему силы. А теперь?

В эти трудные дни ответственность его возросла вдвойне. На него смотрят, ему верят, и он должен быть спокоен, по-прежнему заниматься всеми делами и не допускать вражды, готовой вспыхнуть в любую минуту между католиками и протестантами. Но война уже пустила свои ядовитые ростки. Августинские монахи уже не встречают его, как раньше, с улыбкой, не останавливаются поговорить — опустив глаза, они спешат пройти мимо.

Отдает ли Ян Амос отчет в том, что в эти тревожные дни он избирает свой путь — невзирая на обстоятельства, на самые тяжкие удары судьбы сохранять самообладание и делать свое дело, черпая мужество в сознании долга, своей нужности людям? Вряд ли он задумывается над этим. Он поступает по велению совести, но каждый шаг неумолимо требует следующего, более трудного.

С наступлением лета Ян Амос отправляется пешком по Моравии. Налегке, с записными книжками в карманах, шагает он по дорогам и тропам, заходит в села и усадьбы, беседует с крестьянами, ремесленниками, господами. Страницы его книжек заполняются поговорками, преданиями, песнями — это для «Сокровищницы чешского языка». В особую книжку он заносит различные измерения для будущей карты Моравии, которую успеет составить еще в Фульнеке. Ее амстердамскими изданиями 1627 и 1664 годов будут пользоваться в течение всего XVII века. Эта карта и теперь во многих отношениях не утратила своего значения.

Существует глубокая внутренняя связь между различными работами этого периода, посвященными Моравии. Коменский как бы заново стремится открыть родину, богатства и красоту ее земли, ее людей, язык и поэзию, прошлое и настоящее. Словно предчувствуя разлуку, Ян Амос не может надышаться, наглядеться на свою милую Моравию. В приобщении новых поколений к ее культуре видит Коменский свой сыновний, учительский, гражданский долг.

В Моравии царит мир, но война неумолимо расширяет свои пределы, и если она придет сюда, то больше всего пострадают крестьяне, все бедняки. Мягкая, красочная, завораживающая красота родной земли, словно созданная для того, чтобы на ней жили счастливые люди, еще острее оттеняет бесправие, безысходную нужду крестьян.

Еще в Пшерове у Коменского родилась мысль рассказать о бедственном положении народа и обратиться ко всем христианам — всем, без различия состояния и сословия — с мольбой о помощи. Но тогда он не представлял себе, как это сделать. За два последних года, часто бывая в семьях бедняков, Ян Амос ближе узнал их. Когда он думал о крестьянах, то словно слышал их голоса, видел лица мужчин, из последних сил надрывающихся на поденщине; разбитых старостью и болезнями стариков; согнутых беспросветной нуждой женщин. Порой он не мог определить их возраст. Молодые женщины выглядели как старухи. Горькие жалобы стояли в ушах, отзываясь острой болью в сердце. А что, если и другие услышат их живой страдающий голос, если бедняки сами выскажут свои жалобы? Эта идея, неожиданно пришедшая в голову, взволновала Коменского. Теперь слова, которых раньше недоставало Коменскому, пришли сами, речь его полилась свободно, естественно, стремительно. Прислонившись спиной к дубу, в тени которого он присел отдохнуть после долгого пути, Ян Амос быстро пишет.

«Прежде всего, разреши нам, милосердный боже, открыться тебе во всем и рассказать, что лежит у нас на сердце, когда мы видим в этом мире нелепость, нас угнетающую, появляется желание размышлять, твоя ли это воля в том, что между нами — людьми — водворилось неравенство, что одни живут в изобилии, а другие в нужде прозябают; одни вечно в роскоши утопают, а другие от голода и жажды умирают; одни беззаботно живут без всякого труда, другие же — волы и в изнурительном труде дни и ночи проводят. Разве не всех нас ты, единый создатель наш, сотворил? Не всех ли нас ты сотворил по образу твоему?.. О боже вечный! Взгляни на то, что творится кругом, и заступись за нас или же отрекись от нас, если не считаешь нас своими созданиями. Но чем же те лучше нас, раз ты их так возвысил над нами и дал им повод для их чванства?»

Рука Яна Амоса еле поспевала за мыслью. Когда прошла первая горячка, он подумал о том, кому же обратят бедняки свои жалобы? Господам? Но, сделав так, он покривил бы душой. Крестьяне давно уже ничего, кроме самого худого, не ждали от своих господ, глухих к их нужде. Господа лишь из года в год ужесточали свои требования. Да, на земле не к кому обратиться беднякам, не у кого искать защиты! Вот они и посылают свои жалобы богу — а их сетования переходят в упреки. Отчаяние побуждает их вопрошать бога. Поэтому и надо назвать это сочинение «Письма к небу». Может быть, ужасающая правда, высказанная бедняками, пробьется сквозь эгоизм, алчность господ и тронет их заскорузлые сердца? А если нет, пусть знают: те, кто угнетает народ, не вправе считать себя христианами.

Возвращаясь в Фульнек, Коменский вспоминает прочитанные им еще в университете «Разговоры бедных с богатыми» Лукиана. [61] Замысел его расширяется: почему бы и ему не воспользоваться подобной формой и не дать высказаться и богатым? Ведь «Письма» предназначены в первую очередь им. Наверняка у них найдутся возражения, наверняка они захотят повторить свои извечные обвинения крестьян в лени, упрямстве, неповиновении, которые не раз Ян Амос слышал от них, когда защищал бедняков. Пусть выскажут! Со всей точностью и беспристрастностью изложит он позицию господ. Читатель сам поймет, на чьей стороне правда.

На одном дыхании Коменский создает это произведение, в котором со всей остротой и правдивостью показывает социальную несправедливость, ужасающую пропасть между людьми. «Письма» обличают, они проникнуты духом протеста против социального неравенства. Никогда еще Ян Амос не испытывал такого удовлетворения от своей работы. Он знал, какой могущественной силой обладает слово, и был счастлив, что использует его в защиту народа.

Пражское восстание взбудоражило всю Чехию. Оно могло бы стать прологом к всенародной войне, недаром с новой силой вспыхнула в народе память о гуситах и Таборе. На юге Чехии стали стихийно возникать крестьянские отряды. Поднялись города. Готовы были выступить ремесленники. Однако граф Турн в первые же дни восстания заявил, что ремесленники должны вернуться к своим ремеслам, а подданные — крестьяне — к своему труду. С этого момента руководители восстания будут систематически оттеснять от участия в восстании народные массы, которые могут повернуть его против чешских помещиков. Главной силой восстания стало дворянство, рыцари и часть панов, находившихся в оппозиции к Габсбургам. Их программа была изложена в 100 статьях акта конфедерации, принятого на сейме в июле 1619 года. Цель выступления, говорилось в акте, — «сохранение своих свобод».