Триумф Цезаря
Шрифт:
Он замолчал. Был ли он озадачен, рассержен или слишком проницателен, чтобы ответить? Наконец он заговорил. «О чём ты говоришь?»
«Твой народ, конечно же, не оставит твою смерть неотомщённой. Разве галлы не озлоблены? Разве они не горды? Могут ли они позволить великому Верцингеториксу умереть и не сделать ничего, чтобы отомстить за его смерть?»
Снова воцарилась тишина; она длилась так долго, что я начал нервничать, вообразив, что он каким-то образом выскользнул из цепей и приближается ко мне. Я собрался с духом и выпрямился, позволяя ровному свету лампы осветить моё лицо.
«У меня нет людей, — наконец сказал он. — Лучшие из галлов погибли при Алезии.
Выживших продали в рабство. Предатели, вставшие на сторону Цезаря, получили свою награду. Это было правдой: по всей Галлии Цезарь назначал местных вождей, поддерживавших его, на руководящие должности. Некоторых он даже возвёл в римский сенат.
«Но у галлов есть и другие способы причинить вред человеку», — прошептал я.
«Магия друидов! Как же вы, должно быть, жаждете смерти Цезаря. Вы разместили
Проклятие на него?
Он горько рассмеялся. «Если бы друиды обладали истинной магией, стала бы Галлия римской провинцией? Я ничего не могу сделать, чтобы погубить Цезаря. Но он скоро умрёт».
«Откуда ты это знаешь?»
«Каждый человек умирает, даже Цезарь. Если не в этом году, то в следующем или через год. Верцингеторикс умирает. Цезарь умирает. Та же участь ждёт всех нас. Странно, что мне приходится напоминать об этом Плутону».
Он заплакал. Я передвинул лампу, чтобы видеть его. Он дрожал и трясся. Он закрыл лицо руками. Насекомые и блестящие слизни ползали по прядям его спутанных, грязных волос. Между нами пробежала крыса. Меня тошнило от тошноты.
Я потянул за веревку и позвал надзирателя наверху. Лебедка завизжала. Веревка натянулась. Я сел на деревянную доску и начал медленно подниматься. Я поднял лицо к отверстию, тоскуя по свету, отчаянно желая наполнить лёгкие свежим, чистым воздухом.
VII
Я поспешил через Форум вместе с Рупой, благодарный за эту простую свободу: можно было смотреть на голубое небо и водить пальцами по гладкой, нагретой солнцем каменной стене храма. У торговца едой возле храма Кастора и Поллукса я остановился, чтобы купить пирожок с начинкой из инжирной пасты, политый соусом из маринованных рыбных огурцов. Рупа, никогда не знавший римского гарума, махнул рукой, давая понять, что хочет пирожок только с инжирной пастой.
Вместе, перекусывая на ходу, мы прошли мимо Дома весталок и поднялись по пандусу на вершину Палатина. Наверху мы свернули на извилистую дорожку, которая должна была привести нас к дому Цицерона, расположенному неподалёку от моего.
Обогнув вершину холма, я ясно увидел вершину Капитолийского холма напротив. Храм Юпитера, восстановленный после пожара во времена Суллы, был столь же величественным, как и прежде. На видном месте перед храмом, скрытым парусиной в ожидании открытия, стояла бронзовая статуя, которую должны были освятить на следующий день.
Какую позу принял Цезарь для своего величественного образа на Капитолии? Позу смертного просителя, человека, более почтенного, чем другие люди, но всё же покорного царю богов? Или нечто более величественное – прямой, непоколебимый образ потомка Венеры, полубога и младшего партнёра олимпийцев?
Мы подошли к двери Цицерона. Рупа вежливо постучал ногой. Раб, наблюдавший за нами в глазок, назвал своё имя и желание увидеть его господина по личному делу. Через несколько мгновений нас впустили в вестибюль, а затем провели по коридору в библиотеку Цицерона.
Он был полнее и лысее, чем я помнил. Он поднялся со стула, отложил свиток, который читал, и одарил меня лучезарной улыбкой.
«Гордиан! Как давно это было? Я думал...»
«Знаю. Ты думал, я умер», — вздохнул я.
«Нет, конечно. Я знала, что ты вернулся в Рим. Наверное, я знала это ещё в тот день, когда ты приехал. Я почти каждый день прохожу мимо твоего дома, знаешь ли. И соседи говорят. Нет, я хотела сказать, я думала, ты никогда не придёшь ко мне».
«Я держусь особняком».
Он кивнул. «Я тоже. В последнее время таких дел полно. Лучше оставаться дома, оставив у двери кого-нибудь крепкого. Только посмей высунуть голову – и тебя тут же оторвут». Он сделал выразительный жест, полоснув себя рукой по горлу.
Как и подобает оратору, он преувеличивал. «Цезарь — не Сулла, — сказал я. — Я не видел голов его врагов на пиках на Форуме».
«Нет, ещё нет... ещё нет...» — его голос затих. «Но могу ли я предложить вам и... вашему спутнику что-нибудь освежающее?»
«Это Рупа. Я усыновил его перед отъездом в Египет. Он не разговаривает».
Цицерон улыбнулся. «Ты и твоя большая семья! Разве это не твой третий приёмный сын? Он, конечно, самый старший из всех. Но молчит, а? Что ж, в моей семье произошло прибавление — и убывание — как ты, возможно, уже знаешь. Но мой новый член семьи, безусловно, разговаривает — о, как эта девчонка умеет говорить! Надеюсь, она вернётся из магазина до твоего ухода, и ты сможешь с ней познакомиться. Но что я могу тебе предложить? Ты голоден?»
«Мы, вообще-то, только что перекусили. Может, запить всё это щедро разбавленным вином?»
Цицерон хлопнул в ладоши и послал раба за угощением. Он убрал свитки, сваленные на стульях, и мы втроём сели.
«Ну, Гордиан, расскажи мне свои новости, а потом я расскажу тебе свои». По выражению его лица я видел, что ему не терпится поговорить о своей новой жене.
«Боюсь, мои новости неутешительны. Пока меня не было, вы, кажется, познакомились с моим хорошим другом, Иеронимом из Массилии».
«Ах, да! Я услышал плохие новости. Я сегодня утром отправил вам соболезнование. Я бы и сам приехал, но, как я уже сказал, я редко выхожу из дома».
«Вы уже знаете о его смерти?»
Цицеро кивнул. «Каждый день я посылаю человека проверять новые записи в реестре смертей. В наши дни нужно быть в курсе событий, иначе можно безнадежно отстать. Нет ничего более постыдного, чем встретить старого друга или человека, которого я когда-то защищал в суде, и не знать, что его брат, сын или отец умер. Это выглядит равнодушным, не говоря уже о неосведомленности».