Чтение онлайн

«Выступить против этого кровожадного безумца», — промолвил мой обречённый дядя. Ну и чёрт меня побери! Отец великого Цезаря, призрак, сидит прямо здесь. Вот это литературное собрание, не правда ли? Цицерон написал свою последнюю книгу специально для меня, вы знали? Он присылал мне главы. «История знаменитых ораторов», посвящённая вашему покорному слуге. Восхваляет мёртвое искусство, полагаю. Кому нужны ораторы, когда суды закрыты, а Сенат — лишь тень? Тем не менее, моё имя будет увековечено на странице посвящения великого произведения Цицерона».

Цицерон улыбнулся. «Я не сомневаюсь, что ты достигнешь бессмертия своими собственными делами, Брут».

«Правда? Не понимаю, как. Сомневаюсь, что через сто лет кто-нибудь вспомнит, кто был наместником Цизальпинской Галлии в год четырёхкратного триумфа Цезаря».

«Ты ещё молод, Брут. А Цезарь…» Цицерон взглянул на меня, а затем снова на Брута. «Цезарь не будет жить вечно».

«Ах да, а что будет после Цезаря?» — сказал Брут. «Люди уже строят предположения на эту тему. Что это тебе говорит? Мы начали думать так же, как люди, живущие при царе. Мы не беспокоимся о следующих выборах, о том, кто может быть изгнан за коррупцию, или о том, как удержаться на плаву. Мы гадаем: „Сколько проживёт старик и кто станет его наследником?“ Стыдно!» Брут опрокинул вино и протянул чашу рабу, чтобы тот наполнил её.

Вино, смягчив дорожную усталость, развязало ему язык. Он повернулся к Рупе и улыбнулся. «Это мой предок, тоже Брут, основал эту маленькую штуковину, которую мы называем республикой. Знаешь, дружище?»

Он помолчал, словно ожидая ответа Рупы, хотя ему сказали, когда его представили, что Рупа нема. «Республика — это слово, образованное от двух прекрасных старых слов, res и publica: народное государство. Полагаю, вы его согражданин, ведь вы — усыновлённый сын Гордиана?»

«Совершенно верно», — сказал я.

«Где ты родился, дружище? Держу пари, в каком-нибудь экзотическом месте».

«Рупа — сарматка».

«В самом деле, ты пришёл с самого края земли, с гор, где восходит солнце! Как там у Энния? Ты знаешь, Цицерон, его эпитафию Сципиону?»

Цицерон возвысил голос до звучного оратора: «Солнце, восходящее над восточными болотами Меотийского озера, не освещает никого, кто был бы равен мне в делах!» Его не огорчала болтливость друга, напротив, он, казалось, был так же пьян, как Брут. Это был не тот Цицерон, которого я знал.

«Верно», — сказал Брут. «А ты, здоровяк-сармат, ты, должно быть, действительно видел Меотийское озеро, хотя, держу пари, понятия не имеешь, кто такой Сципион. Неважно! В этом-то и суть. Какая замечательная штука эта республика, а? Она растёт и растёт, охватывая весь мир, от

от Геркулесовых столпов до Меотийского озера, прокладывая дороги и строя города, учреждая суды, обеспечивая безопасность морских путей и вознаграждая лучших и самых выдающихся людей величайшей наградой на земле — римским гражданством».

«И поработив при этом огромное множество людей», — заметил я. Рупа был рабом, прежде чем обрёл свободу.

«Я не буду оспаривать естественную необходимость рабства, по крайней мере, не здесь и сейчас», — сказал Брут. «Это книга, которую должен написать Цицерон; одна из многих, теперь, когда он на пенсии. Потеря суда обернётся приобретением для читателя! Моя мысль, если позволите, заключается в конце нашей республики и всего, что она символизирует. Как я уже сказал, это основал мой предок». Это было преувеличением — Брут древности едва ли мог в одиночку изгнать Тарквиниев из Рима, — но я проигнорировал это. «Более четырёхсот пятидесяти лет назад! Республика служила нам много-много поколений. Республика сделала нас хозяевами самих себя и мира. Как и предвидел Брут. Как он любил республику! Никакие усилия не были слишком геркулесовыми, никакая жертва не была слишком велика, чтобы обеспечить её выживание. Знаешь, что он сделал, сармат, в самый первый год республики, когда прослышал о заговоре с целью вернуть царя?»

Рупа покачал головой.

Брут объявил, что любой человек, замешанный в таком заговоре, должен быть казнён. Затем раб принёс ему доказательства того, что в заговоре участвовали его собственные два сына. Сделал ли он для них исключение? Вывез ли он их из города, уничтожил ли улики или помиловал? Нет, не сделал. Он приказал арестовать всех заговорщиков-роялистов. Виновных выстроили в ряд и заставили встать на колени, а ликторы отрубили им головы одну за другой. Руби, руби, руби! Брут наблюдал за обезглавливанием своих двух сыновей, и историки утверждают, что он ни разу не дрогнул. А потом он вознаградил раба, донесшего на них, даровав ему гражданство, сделав его первым рабом, ставшим римским гражданином. Прецедент, который сыграл тебе на руку, мой сарматский друг!

Брут откинулся назад, протянул чашу, чтобы ему налили еще, и выпил ее до дна.

Разговоры разожгли в нём жажду. «И это, сограждане, история истинной республиканской добродетели. Какой человек сегодня может похвастаться такой же храбростью, такой же решимостью, такой же решительностью, как мой предок?»

«Возможно, его потомок», — предположил Цицерон голосом, едва громче шепота.

Основатель Брут убил своих сыновей ради республики.

Осмелится ли еще один Брут убить своего приемного отца ради того же самого резолю publica ? И может быть, Цицерон, величайший защитник и оратор Рима, окажется тем человеком, который убедит Брута сделать это?

«Но что это?» — Брут бросил пустую чашу рабу и взял астрономические документы, которые Цицерон отложил по прибытии. Он просматривал записи, слегка затуманив глаза. «Символы Козерога и Рака,

Дева и Весы... с этим всё понятно. Но что это за странные бессмысленные слова? Египетские месяцы? Месоре, Фаменот, Фармути, Тот, Фаопи, Тиби, Хатир, Мехейр, Эпифи, Хояк, Пахон, Пайни. Невероятно сложно! И все эти столбцы цифр... — Он на мгновение зажмурился и отложил документы в сторону. — Что ты задумал, Цицерон, помогая нашему диктатору с расчётами для его нового календаря? Надеюсь, он не собирается взвалить на нас египетские месяцы вместе с египетской царицей.

Право же, это будет последней каплей! «Пообедаем в Тибийские иды?» «Встретимся на Форуме за два дня до календ Тота».

Он запрокинул голову и рассмеялся.

«На самом деле, их принёс Гордиан, — сказал Цицерон. — Похоже, это любимое детище общего друга. Друга, которому, увы, календарь больше не нужен».

Казалось, пришло время уходить. Я свернул документы и передал их Рупе. Я попросил Цицерона передать прощание его спящей невесте. Я пожелал Бруту приятного пребывания в Риме и откланялся.

VIII

«Завтра!» — сказала Бетесда, стоя в дверях со скрещенными руками. Её тон был непреклонен, поза — властной. Вручи ей цеп и посох, подумал я, и возложи на голову корону немеса с вздыбленной коброй, и она могла бы сойти за египетскую королеву.

«Вы правы», — сказал я. Даже стоя снаружи дома, я уловил запах разложения, который начал исходить от тела в прихожей. «Я организую завтра процессию. Мы кремируем его у Эсквилинских ворот».

Бетесда кивнула, удовлетворившись тем, что ее точку зрения понята, и отошла в сторону, позволяя мне войти.